Оставшись вчетвером, мы проговорили несколько часов. Аннунциата принесла сэндвичи и еще вина. Не припомню, чтобы за последние годы мне перепадало такое же душевное дружеское общение. У Энтони почти не было друзей, а мои в наш семейный круг общения не входили. Мы — я — жили затворниками: только фанаты, поклонники, персонал и деловые связи. Никаких постоянных друзей, чтобы были такими же интересными людьми, какими казались себе мы, никаких независимых знакомых. Разве что время от времени другие знаменитости, донельзя скучные в большинстве своем. И никаких празднеств, подобных этому. Вообще ничего праздничного. Или я несправедлива?
Мы разговорились о своих детских годах — о Шотландии, об Америке, о Милане и других временах в нашей жизни, о безумствах молодости. У всех присутствующих за плечами уже был опыт брака, хотя я на эту тему не распространялась. Мы говорили о нынешнем мире, о желании жить как-нибудь по-другому, о том, как это трудно. Говорили о том, что молодость на самом деле уже позади; нет, старыми нас, конечно, тоже не назовешь, нам еще и сорока нет, но, может, это лишь нежелание признать очевидное. И, разумеется, в свете помолвки мы не могли обойти вниманием любовь и неожиданное счастье. Мы выслушали всю историю их романа, начиная с обмена взглядами в читальном зале архива, который перерос в обмен сэндвичами, а потом в обмен мыслями, которые оказались удивительно схожими, в совместные прогулки днем и при луне. Влюбленные рады делиться своими историями. Оба из обеспеченных семей, так что ютиться в каморке без горячей воды им не придется. Я оказалась единственной без собственных средств к существованию и единственной отстающей — застрявшей в первом раунде. Но мне все равно было уютно, тепло и спокойно, и под конец мы уже чмокали друг друга в щеки и обещали всяческую поддержку.
Они ушли, и Маттео запер за ними дверь. Мы стояли во внутреннем дворике. Ночь выдалась прохладной, я задрожала, и Маттео обнял меня за плечи. Так мы и стояли в молчании, которое казалось бесконечным.
— Нел.
— Да.
— Тебя не удивляет?
— Кто? Ты, Маттео?
— Это вот. Меня удивляет, если честно.
— Это страна чудес, Маттео. Я думала, мы не задаем вопросов.
— Страна чудес… — повторил он.
— Нет, не та. На самом деле я всегда терпеть не могла и Алису, и ее Страну чудес. Она казалась мне идиотизмом и извращением. Здесь лучше, чем там. Хотя я тоже, по-моему, то вырастаю, то уменьшаюсь. Практически одновременно.
Он снял пиджак и накинул мне на плечи. Я всегда любила эту внешнюю невосприимчивость мужчин к холоду. И кажется, дрожала я уже не только от ночной прохлады.
— Я успел позабыть, как выглядят счастливые, — сказал Маттео.
— Они очень счастливы. Как думаешь, это заразно?
— Нет. Но вдохновляет. Надо же, как все забывается. Начинаешь видеть в этом лишь чужую привилегию, к тебе отношения не имеющую.
Я вытащила свои контрабандные сигареты и предложила Маттео. К моему удивлению, он взял, достал спички, зажег две сигареты и одну отдал мне. С сигаретой он казался похожим на кинозвезду сороковых.
— Ты когда-нибудь был плохим, Маттео? Люси говорит, ты из невозможно правильной семьи.
— В каком смысле плохим? То, что для моей родни кошмарный ужас, для меня — единственно правильная жизнь. Хотя да, думаю, в том смысле, который ты подразумеваешь, я тоже успел набедокурить. Особенно в Риме.
— Ты проказничал в Риме?
— Там я на два года закрутил роман с женой своего преподавателя. Она была старше меня, восхитительная женщина — вроде Люси. Кажется, она открыла мне меня. Если это и называется быть плохим, я все равно не жалею. А потом я вернулся и женился не на той. До сих пор не понимаю зачем. То растешь, то уменьшаешься, а? Может, так все и делается. Наверное, только гению по силам понимать, что он творит.
— А потом?
— Потом? Работа. А потом вот это. Этот дом, Люси, фреска, ларец, все остальное, ты.
— «Я» — в смысле, просто я?
— В смысле, вот это все, чем бы оно ни обернулось. У меня это впервые с тех пор. Что-то же происходит? Явно. Знакомое, как ты говоришь.
— Я понимаю «впервые с тех пор». И «знакомое» понимаю. Но, Маттео, это же все чары, разве нет? Мне кажется, да. Не знаю, что настоящее.
Мы помолчали.
— Хорошо, пусть будет так. Поддадимся чарам.
Он улыбнулся, бросил окурок на землю, затушил, поднял и положил в карман.
— Жаль, я не познакомилась с тобой тогда, в Риме. Сколько, десять лет назад? Как будто в прошлом веке. Я кажусь себе тенью. Тенью у подножия горы. Когда-то я ничего не боялась. — Меня била неуемная дрожь.
— Ты замерзла, — сказал он. — Пойдем внутрь.
Мы вернулись в дом, поцеловались наскоро на лестнице и разошлись по своим комнатам. Сил у меня не осталось.
— Боже, он был прав! — воскликнула Лидия. — Это как иероглифы — красивые и совершенно не поддающиеся расшифровке. И почерк такой бисерный вначале. Потом чуть расходится, но мне кажется, она не предназначала эти записи для посторонних глаз.
