Вообще выяснилось, что женщина ее форм, ее размеров для восточных людей, для южных людей – королева, и что там, в тех бандитских кварталах возле вокзала, в тех дворах и в тех арках, где любую другую уволокли бы в темный уголок, а любого мужчину, например меня, пырнули бы ножиком, там она проходит со своим бюстом, своим фотоаппаратом, колебанием своих бедер как ни в чем не бывало, сквозь восхищенные взоры, и ни один негр ее не тронет, ни один араб не обидит, любой турок за честь и счастье почтет быть заснятым ею на пленку, одаренным ее улыбкой… Все чаще, впрочем, делала она фотографии, лучше серии фотографий (всегда волнуют нас повторения одного мотива, вариации одной темы…), на которых людей и лиц почти не было, а если были они, то сливались с небом, исчезали среди деревьев, в тени небоскребов. Была серия фотографий, особенно мне полюбившихся, отснятых Тиной, как выяснилось, за прошедшую зиму (и впоследствии выставленных в Tate Modern); серия зимних фотографий, как сама она их называла, черно-белых, как почти все ее фотографии, с повторявшимися мотивами дороги простой и железной, кустов под снегом, низкого неба, шлагбаумов, сельских станций, далеких крыш и промышленных зданий, потерянных в снежном, пасмурном, тающем и текущем ландшафте. Уж не в тех ли местах она снимала все это, где мы с ней видели некогда всадников, шедших на приступ холмов и ангаров? А… может быть. Она снимала эту серию в гостях у своей приятельницы, сообщила мне Тина, поселившейся на хуторе в Шпессарте, между Ашаффенбургом и Вюрцбургом, в большом одиночестве. Одиночество на этих снимках тоже было большое. Один из них она подарила мне, и я смотрю сейчас на него. С первого взгляда поманил меня этот зимний бесприютный ландшафт, дорога, уходящая вдаль и влево, разделяющая фотографию на две неравные, но одинаково снежные части, лужи и подтаявший наст на дороге, белесое марево и крошечный круг солнца, обведенный вторым, уже почти невидимым кругом, скирды сена на правом поле, присыпанные, в свою очередь, снегом, ломкие, гнутые, черные ветви, ветки и веточки скрюченных холодом деревьев по обе стороны от дороги, две, наконец, фигуры в глубине фотографии, уходящие прочь от зрителя, уже готовые исчезнуть в мерзлой и мокрой дымке, в тусклом сиянье дня, непонятно даже мужчина и женщина ли, или две женщины, или двое мужчин, просто два человека. Этот снимок висит у меня на стене рядом с другим Тинином снимком, одним из ее ранних снимков, сделанных, я так понимаю, в Америке. Никакого снега там нет, нет и солнца, есть лишь блеск его на крышах домов и машин, на черной воде канала, тоже разделяющего фотографию на две неравные части. Людей нет и на этом втором снимке; только город, увиденный откуда-то сверху, небоскребы с одной и не-совсем-небоскребы с другой стороны от канала и параллельной каналу улицы, исчезающей вместе с каналом в чуть-чуть тоже дымчатой, но отчетливой перспективе; только сильный блеск незримого солнца на крышах и на воде, посреди темноты, черноты. Есть нечто общее в этих снимках, некая тройственная структура, сказал я однажды Тине; может быть, она объяснит мне, откуда это ощущение гармонии, которое охватывает меня, когда я смотрю на эти две – неравные – половинки ландшафта, городского ли, сельского, разрезанного дорогой или разрезанного каналом и улицей? Этого она не могла объяснить мне; не потому ли, она ответила, что и в нас самих есть что-то тройственное? Она рассмеялась своим грудным, глухим смехом, рассматривая вместе со мною еще в компьютере отобранные мной фотографии, впоследствии распечатанные ею в какой-то особенной, для профессионалов, лаборатории, куда простые смертные не заходят; отсмеявшись, дотрагиваясь полной рукою до своих медных, рыжих, совсем, на мой взгляд, не жидких волос, сообщила мне, что недавно, просматривая старые фото и старые записи, чуть ли еще не гимназических лет, обнаружила, среди других девических глупостей, странную фразу, именно: я – это я, он и она; и нет, она сама не понимает и тогда, наверное, не понимала, что это значит и значит ли что-нибудь, а все же влечет и волнует ее эта энигматическая, абсурдная формула.
