— Принял. И уговор, что я вас до Дертвинта везу. Садитесь как следует, госпожа, трясёт ведь на ухабах. Дверку закройте и не беспокойтесь.
Элге бессильно привалилась к спинке сиденья.
Проехав лесной дорогой, можно было выиграть часа два. Форрили, хватившись беглянку, первым делом именно этот путь и проверят, и ещё могут искать по дороге в Чардис, тут не угадать. Не просто так зять выбирал дальний маршрут.
…Спит ли Мадвик? Вернулась ли домой обескураженная Бритта, успела ли сообщить муженьку? Наверное, в доме Зоратта Элге сумеет немного успокоиться, выдохнуть. То, что вчера казалось правильным и безопасным, сегодня заиграло всеми гранями безрассудства. «Слишком доверчива», — обругала себя она. — «Пора бы уже научиться разбираться в людях. Вот сейчас завезёт в лес и…» Или обойдётся? Лицо у возницы с виду простецкое, не лиходейское, извозом зарабатывает не первый день, а что до неудобного заказа — так возницы тоже люди, и недовольство выказывать могут. Одета она не столько дорого, сколько удобно для дальнего пути, ценностями перед ним не светила, бриллианты на себя не надевала. Только бы довёз. Только бы успеть удалиться от Леавора как можно дальше.
Ехалось ей беспокойно. Едва лошади ступили под покров Шелтарского леса, Элге вздохнула с облегчением: ей всё казалось, что на открытом пространстве скромная маленькая карета слишком заметна, слишком подозрительна. Заснеженные деревья спрятали её, но началась новая проблема: лесная тишина давила на барабанные перепонки, а стук подков по утоптанной дороге лишь сильнее расшатывал нервы. Всадники, нагоняющие маленький тесный экипаж, мерещились каждую минуту. А смуглолицый мужик преспокойно насвистывал модную нынче песенку про пропавшего короля, что сгинул в трудном походе, растеряв всех своих соратников и войско. Простая незатейливая мелодия, выводимая на удивление сносно, вызывала желание заткнуть уши себе и лужёную глотку извозчику. Элге терпела, заставляя себя пореже сверяться со временем.
…Солнце скрылось, словно нырнуло в далёкую чащу и зарылось в глубокий снег. Так и не сумев задремать, девушка выглянула в окно: по верхушкам высоких деревьев гулял ветер, небо заволокли угрюмые пасмурные тучи, невесть откуда набежавшие. Лесная дорога, лишившаяся изрядной доли света, золотисто-белых солнечных росчерков, стала выглядеть уныло и мрачно. Через голые корявые ветви посыпался крупный редкий снег. Выругался на облучке возница, подгоняя выносливых чалых лошадок. Лишь бы не метель.
***
Ар закончил водные процедуры, выбрался из вкусно пахнущей травами воды и завернулся в подплывшую широкую мягкую простынь. Послушная его воле, вода из купели резво исчезла. Можно перехватить какой-нибудь еды и снова засесть за расчёты и формулы. Он неспешно обсох, убрал лишнюю влагу из волос, пропитавшихся тем же травяным ароматом, но так и не получившим ухода с помощью гребня: высушил, кое-как разобрал длинные пряди пальцами и убрал мешающиеся волосы с лица. Как был, в простыне и босой, направился в кухоньку посмотреть, чем нынче балует отшельника королевский повар: упёртый Бастиан то и дело снабжал его всяческими кулинарными изысками, от которых Ар отвык очень давно, и остался равнодушен в настоящем. Но, сколько бы не отфыркивался от монаршей заботы, монарх этот самый отправлял в домик на полянке и нежнейшее мясо в разных соусах да подливах, и рыбу, какой в Шелтаре Ару, конечно, не выловить, и разнообразные сыры, и экзотические фрукты…
Щёку ожгло резкой болью, будто щедро плеснули йгеновой кислоты. Ар, споткнувшись на ровных досках, схватился за лицо. Обезображенная сторона пылала, боль в один миг распространилась на всю область повреждения, сильная настолько, что вышибало дыхание из лёгких. От нового приступа мага согнуло; выдыхая воздух в немом крике, он упал на тёплые доски пола, простынь сползла, обнажая пульсирующие шрамы на груди, левом боку, правом бедре. Он не помнил такой боли давно — возможно, подобное происходило в самые первые, промозглые осенние дни, когда заживали свежие раны. Хорошо бы приложить к горящей изуродованной коже холодное, но он не мог вызвать холод, и не мог подняться. Сколько пролежал так, скрючившись на полу, царапая дерево, зажав зубами край материи, чтобы не орать, не знал: время потеряло свой ход.
