— Ты ничего мне не говоришь, даже когда я задаю вопросы, — лицо Марты было перекошено от обиды. — Всегда "главное, чтобы ты была довольна". Но мне важно знать, чего
— Боже, при чём тут это? — прошептал Генри.
— Притом! Потому что это, возможно, единственная часть твоей жизни, куда мне до сих пор нет доступа. Я так надеялась, что со временем ты откроешься мне! Я же вижу как при каждом упоминании Уилла, ты закрываешься ото всех. Но со временем это же должно было пройти. Но, видимо, я недостаточно заслуживаю твоего доверия, раз ты не пускаешь меня в самую трагичную страницу твоей жизни.
Марта резко развернулась и бросилась прямиком в спальню, громко хлопнув дверью. Самым разумным решением, было бы последовать за ней, просить прощения, утешать и стирать с её ресниц слёзы. Но Генри застыл, не смея сделать и шагу. Противоречивые чувства раздирали его изнутри. Он злился на себя, что так и не стал по-настоящему честен с Мартой, и на неё из-за того, что она требовала от него невозможного — показать свою уязвимость.
"Ты не должен бояться показаться слабым".
Этот голос, который он стал забывать, вдруг чётко прозвучал в его голове. Голос единственной, кому он позволил заглянуть в своё сердце. Генри тряхнул головой, желая избавиться от наваждения, но перед глазами встал сверкающий образ рыжеволосой колдуньи. Её улыбка, глаза, обнажённое тело, извивающееся под ним — всё это промелькнуло перед ним с такой ясностью, что отозвалось в груди болью.
Когда же это закончится и он сможет окончательно её забыть?
Он развернулся и прошёл в свой кабинет. Закрыв за собой дверь, он взглянул на стену над рабочим столом. На светлых обоях были аккуратно развешаны черные рамки, внутрь которых были помещены рисунки простым карандашом. Эскизы растений, скал, женских рук занимали почти всё пространство. Все её рисунки, которые она оставила в своей хижине и которые он не посмел бросить на одиноком острове. Центральное место занимал её автопортрет — не тот, что он показывал Полу, когда просил найти её. Это была несмелая попытка вернуться к позабытому занятию. Линии были отрывистыми, рваными, будто портрет был не окончен. На нём её голова была склонена набок, ресницы опущены, а губы чуть приоткрыты. Видимо, Ника рисовала себя с фотографии. Угловатые плечи, тонкая шея, кисть руки, прижатая к груди, прикрывающая наготу. Его снова кинуло в жар при взгляде на рисунок. Воспоминания о том как он сжимал это тело в своих руках всколыхнуло в нём желание.
Да что с ним творится? Он только что рассорился со своей женой, а вместо того, чтобы вымаливать у неё прощение, рассматривает другую, мечтая вновь оказаться в её объятиях. Чёрт бы её побрал!
Генри решительно пересёк комнату. Оторвав рамку с её портретом, он кинул его на стол. Стекло треснуло от удара, но ему было всё равно. Он с остервенением снимал каждый рисунок, бросая куда придётся, пока не избавился от всех. Сделав шаг назад, чтобы осмотреть голую стену, он почувствовал, как под ногами хрустело битое стекло.
— Генри! — он обернулся. В дверях стояла побледневшая Марта, испугано озираясь вокруг. — Зачем ты это сделал?
Генри тяжело дышал, будто пробежав стометровку. Какое же безумное зрелище он наверняка сейчас производил на свою жену. Ни с того ни с сего он разгромил всю комнату. Господи, да она даже не знала, что значил для него этот алтарь рисунков. Ей казалось это дизайнерским решением украсить пустующую стену, тогда как для него это был важный, хоть и такой краткий, но самый потайной момент его жизни, от которого теперь он хотел бежать без оглядки. И да, в него он тоже не посвятил Марту и никогда не решится. Это только его.
Генри пробормотал какие-то нелепые оправдания, что его давно бесило это оформление, и на эмоциях из-за ссоры он решил от него избавиться. Он не знал, поверила ли ему Марта, но она, ни сказав ни слова, принесла метлу и, поставив её у стены, удалилась. Генри вытащил из рамок все рисунки и бросил в ящик стола. Он был пока не готов отправить их в урну, но хотя бы убрал с глаз долой, тем самым утешая себя мыслью, что это только начало. Войт смёл осколки, оставив себе на память несколько порезов, и в три захода убрал их в мусорные контейнеры.
Этой ночью он всё-таки пришёл в спальню к Марте и горячими поцелуями вымолил себе прощение. Она не сразу отдалась ему, уворачиваясь от объятий, но он смог уговорить её. Сначала словами, а затем ласками. И она простила. Как потом ещё много раз.