Вот, к примеру, характерная для нее пейзажная картинка — начало весны в деревне — из очерка «Ушел»: «Мартовское солнце ярко светило. Под крышей ворковали голуби. Воробьи, веселые, бойкие, задорные, скакали по мягкому навозу дворика Рожковых и усердно вырывали из него своими тупыми носиками какие-то съедобные прелести. С соломенных крыш и лопасов текли желтоватые капли; тысячи ледяных висюлек, образовавшихся за ночь, украшали низ крыш хрустальной бахромой. В воздухе пахло весной. Изморенная за долгую зиму скотина радостно расправляла на ласковом солнышке надрожавшиеся на холоду члены». («Самарская газета», 1891, № 50, 56).
Сопоставляя очерк А. Бостром «Выборщики» (1890), например, с очерком ветерана литературного народничества Н. И. Наумова «Крестьянские выборы» (1873), можно было бы показать, что при изобразительных преимуществах очерка Н. Наумова в осмыслении похожей ситуации А. Бостром проявляет больше политической глубины и свободы от иллюзий. Открылись бы и две основные линии творческой близости и влияний в произведениях А. Бостром — беллетристов-народников (Н. Наумова, Н. Златовратского и др.) и шедших своим путем писателей — будущих «знаньевцев» (Н. Гарина-Михайловского, Евг. Чирикова)…
Отчетлив сдвиг в творчестве А. Бостром в середине 90-х годов. Под воздействием марксистских идей писательница обращается к изображению расслоения деревни.
Крестьянская община, «старики» — лишь орудие в руках деревенских богатеев, кулачество «миром, как хочет, вертит». К такой мысли подводят читателя события в очерке «Филатово сено» («Самарская газета», 1896, 1, 5 и 8 декабря).
В центре очерка — разоряющийся крестьянин, один из тех, у кого дела с каждым годом идут все хуже. «Филат был маленький мужичок с выцветшими глазками, в которых застыла задумчивая грусть… Сначала, когда семья была мала, а хлеб родился хорошо, Филат перебивался кое-как. Но подошли неурожайные годы, потом холера, от которой умерла его жена… Что-то новое надвигалось, как грозная туча, на деревню… Все, что мужику нужно было продавать, все становилось дешево. Своя земля не родила, потому что никогда не видела навозу, навоз весь шел на топливо… Между тем были в деревне люди, которые богатели, несмотря на всеобщую нужду. Так, был лавочник, ссужавший мужиков деньгами под процент, поп, писарь… В длинные зимние вечера в избах складывались целые легенды о ловких проделках сельских кулаков… Не мудрено, что общее настроение коснулось и Филата…».
Скоро и обстоятельства заставили Филата испытать себя в «умственности». Весенний паводок погубил единственный стог сена. Две плохонькие лошаденки остались без корма. Но «умственность» бедняка такая же грошовая и неудачливая, как сам Филат. Тайком увезенное у соседа-богатея сено, «зеленое, пырейное, духовитое», какое мало у кого было, обнаружено. Потерпевший столковался со «стариками», которые «почти все у него закабаленные, почти все ему должны — кто деньгами взял, кто хлебом, кто сеном». Мир решает на сходе Филата пороть… Позорное наказание за ворованное сено постигает «почти старика». Филат теперь уже другой человек — «сеченый отец».
Случай, почерпнутый, по-видимому, из проходившей перед глазами деревенской жизни, развит автором с широким замахом, в нескольких пространных «подвалах» трех номеров газеты. Передан, быть может, излишне подробно, в лобовых характеристиках. Но достаточно показателен и интересен.
В 1904–1906 годах А. Бостром создает образы интеллигентов-революционеров (пьеса «Докторша» и др.).
Рассказ «Пробуждение» (Журнал «Образование», 1905, сентябрь) печатался в короткий период растерянности властей и паралича цензуры, вызванных размахом народного движения. В нем прямо описываются революционные события в начальные месяцы 1905 года и многие вещи названы своими именами. Писательница одной из первых в литературе изобразила рост революционных настроений в среде сельского учительства — интеллигентных горемык провинциального «захолустья», бытописательницей которого Александра Бостром была всю жизнь.
«Я вам скажу, какая главная отличительная черта нашей учительской психологии: мы ничего не смеем… — рассуждает молодая героиня рассказа, недавно ступившая на учительское поприще. — Мы живем под стеклянным колпаком. Вы видели когда-нибудь стеклянный улей? Он стоит под деревянным футляром. Приходит пчелинец, снимает футляр, и любопытный взгляд проникает в самую глубину семейной жизни пчел… Вот и учитель постоянно рискует тем, что с его интимной жизни снимется футляр и любопытствующее начальническое око вонзится в самые, так сказать, недра души».
Еще шире и острей — что естественно — судит о том же предмете отец пятерых детей бывалый деревенский учитель Сергеев. «Вот он, смотрите, народный учитель, перед вами… — говорит Сергеев, обращаясь к коллегам. — Оборванный, полунищий, полуголодный и материально, и морально, от всех зависящий, всем кланяющийся, всех боящийся. Вот народный учитель… Господа, человек, который всего боится, не может воспитывать дельных людей. Не может раб воспитывать человека свободного…»
