Оставшиеся в тени полностью

И далее: «…Среди немецкой эмиграции в Москве лишь Лацис и я страстно защищали творчество Брехта. Мы видели в нем прежде всего дерзкого, поразительно интересного экспериментатора… До 1936 года Брехт таким и был. Не наша вина, что мы не знали его последних произведений (т. е. «Жизнь Галилея», полный текст «Мамаши Кураж», «Добрый человек из Сезуана», «Господин Пунтила и его слуга Матти», «Карьера Артуро Уи». — Ю. О.), где он достигал неожиданно богатого и тонкого художественного синтеза. Не знали и другие, что тот самый Брехт, к которому они относились с известной настороженностью и снисходительной фамильярностью, написал уже произведения эпохального значения… Фамилия Брехт, которая в то время большинству говорила еще так мало, уже навечно принадлежала миру высокой поэзии» (Б. Райх. «Вена — Берлин — Москва — Берлин». М., Искусство, 1972, с. 313, 318).

Такие поправки к зрению вносит время.

Но когда маленькая, коротко стриженная немка, одетая в мужского покроя костюм и галстук, как заштатная партактивистка, порывисто входила в кабинеты московских редакций, ее встречали часто вежливым равнодушием или уклончивой любезностью.

— Садитесь, пожалуйста, Грета, — говорили ей. — И рассказывайте. Как дела в Дании? Как товарищ Брехт? Не собирается ли на антифашистский конгресс? А скоро ли в гости к нам?..

Но разговор вянул, едва переходили к редакционным намерениям и возможностям.

Она поневоле чувствовала себя эксцентрической особой, продвигающей в печать очередные сомнительные новации.

А ведь в отличие даже от таких близких друзей и приверженцев Брехта в Москве, как Б. Райх или А. Лацис, Маргарет Штеффин не только читала последние его произведения, но и сама вместе с ним работала над многими из них, включая «Жизнь Галилея». Уж она-то точно знала, кто такой Брехт!

И требовалась одержимость, помноженная на знания соратника, изобретательность и такт, чтобы вести дела Брехта так, как часто, может быть, не придумал бы и он сам.

Вот почему все эти бессчетные поручения и деловые приписки, содержащиеся в письмах Брехта к Штеффин в Москву, надо читать, глядя сквозь призму того времени.

«Распространяй мою славу в Мекке и береги себя в холода!» — шутливо восклицает Брехт в уже цитированном письме. Наверное, не только одну февральскую погоду имел он в виду при этом, поручая Грете несколькими строками выше приводить в порядок свои московские дела.

А дел этих всегда бывало в избытке.

«Г. Гросс (видный немецкий художник-эмигрант. — Ю. О.) очень хочет приехать ранним летом, может быть, устроить выставку. Ты смогла бы… поговорить об этом? Они могут сначала написать об этом мне.

Приняли ли меня, собственно говоря, в русский Союз писателей?

Разучивают ли роли в «Круглоголовых»?

Печатаются ли «Опыты»?

Есть ли на английском языке книга Станиславского о его системе актерского искусства? Если нет, ты могла бы мне перевести оттуда (т. е. с русского оригинала. — Ю. О.)? Это было бы очень важно. Райх может сказать тебе, что самое важное».

Это — только из одного письма. На обороте, как и на большинстве других, рукой аккуратной Штеффин обозначена дата: 26 февраля — 1 марта 1936 года.

А вот целый калейдоскоп выдержек, составленный из других писем. От него, пожалуй, запестрит в непривычных глазах. Но вчитаемся внимательней.

Перед нами пройдут уже знакомые имена из окружения Б. Брехта в СССР.

Режиссера и критика Бернгарда Райха и спутницы его жизни актрисы и режиссера Анны (Аси) Лацис, на квартире которых нередко останавливалась Грета. Еще одного из ближайших московских друзей Брехта, переводчика многих его произведений, поэта, драматурга и публициста Сергея Третьякова. Вездесущего Михаила Кольцова, редактора периодических изданий, неуемного заводилы общественных начинаний, с которым Брехт встречался не только в официальной обстановке Иностранной комиссии.

В мозаике отрывков из писем нам встретятся имена проживавших или наезжавших в СССР мастеров и деятелей культуры из антифашистской немецкой эмиграции. Режиссера Эрвина Пискатора, который был тогда председателем МОРТ (Международного объединения рабочих театров), находившегося в Москве, и выступал в качестве постановщика фильмов. Пролетарского певца Эрнста Буша, в чьем исполнительском репертуаре немалую долю составляли песни на слова Брехта, в тексты которых он вносил иногда собственные поправки с учетом злобы дня и потребностей аудитории, согласовывая такие переделки с автором, в том числе через посредство М. Штеффин. Виланда Герцфельде, основателя и главы прогрессивного литературного издательства «Малик», перебравшегося после гитлеровского переворота в Прагу, издателя сочинений и давнего знакомца Брехта.