Поистине удивительна эта привязанность к героям любимых книг, которая есть в каждом народе. В США известны памятники Тому Сойеру и Геку Финну, в Испании и Мексике — Рыцарю печального образа Дон-Кихоту и его верному оруженосцу Санчо. В парке небольшого итальянского городка высится на пьедестале фигура веселого деревянного человечка Пиноккио, которому под именем Буратино дал вторую жизнь Алексей Толстой в своей талантливой переделке повести К. Коллоди. На памятнике надпись: «Бессмертному Пиноккио — благодарные читатели в возрасте от четырех до семидесяти лет». На берегу Женевского озера сооружен монумент герою старинного народного предания и драмы Шиллера — вольному стрелку Вильгельму Теллю. А в Лондоне посетители почтительно осматривают «экспонаты» в музее вымышленного Шерлока Холмса…
Придуманные писателями герои существуют для нас как живые. С тем только, пожалуй, различием, что они не подвержены общему для всего живого закону. Даже погибнув в романе, они не умирают. Они не старятся, но, незаметно меняясь вместе с нами, остаются и такими, какими мы их встретили впервые. В этом одно из чудесных свойств Книги, достигаемое силой художественного обобщения.
Но сила эта бывает лукавой. Мастерский вымысел рождает иллюзию доподлинности описанного. А когда в основу произведения положены в той или иной мере действительные события, да еще происходившие как будто на глазах современников, гипнозу художественного вымысла поддаются порой даже специалисты-исследователи.
За примерами незачем ходить далеко. Стоит вам подумать о детстве А. Н. Толстого — и перед глазами сами собой возникают картины «Детства Никиты». Иной раз сталкиваешься и в прямой форме с легендой, будто знаменитая повесть — это близкое к действительности изображение подлинного детства писателя.
Даже по словам авторитетного исследователя, «Детство Никиты» — это «повесть, почти лишенная художественного вымысла, — одно из наиболее значительных и ярких свидетельств о детстве писателя» (
«Детство Никиты», — пишет другой автор в коллективном сборнике. — повесть автобиографическая. Читаешь ее и чувствуешь, веришь, что здесь ничего не выдумано» («Русские писатели в Саратовском Поволжье». Саратов, Приволжское книжное издательство, 1964, с. 202).
Всяческими легендами полнятся литературные места, связанные с чтимым тут произведением. Одно из таких немалочисленных в Союзе мест — деревня Павловка (Сосновка — ее часть) Куйбышевской области — «страна Никитиного детства».
В начале 60-х годов в сквере, наискосок от колхозного правления, открывали памятник А. Толстому. На открытие среди других пришли престарелые сверстники Алексея Николаевича, кого, по убеждению селян, писатель «изобразил» товарищами маленького героя. Павловцы уверены, что в «Детстве Никиты» от начала до конца описана «сущая правда».
В Павловку тогда свершалось подлинное паломничество. Мне самому, даже еще до установления памятника А. Н. Толстому, приходилось видеть туристские группы, направлявшиеся к ней через районный центр Колдыбань. Им объясняли, что от хутора ничего не сохранилось, кроме места, где была усадьба Бостромов, да старой парковой аллеи. Но они все-таки шли. Куйбышевская областная газета сообщала, что в гостях у одного только товарища детских лет А. Толстого, престарелого павловского пчеловода и шорника С. И. Скопинцева, «побывали студенты, научные работники, учителя, рабочие Москвы, Ленинграда, Саратова, Куйбышева, колхозники нашей и соседних областей» («Друг Алексея Толстого». — «Волжская коммуна», 1962, 7 января).
Какова же на самом деле мера автобиографичности в повести «Детство Никиты»? «Сосновская часть» нового архива, и в первую очередь большое количество обнаруженных писем будущего писателя, позволяет полнее и глубже увидеть высокую силу художественного обобщения, отличающую это замечательное произведение.
Родители Алеши Толстого часто выезжали. Писательница-мать — в Петербург и Москву, отчим — по своим хозяйственным делам в Самару и т. д. И каждый из таких случаев тотчас обнаруживал пристрастие мальчика к перу и бумаге. Не было тягостной обязанности писать письма, не было даже надобности делать это чуть ли не каждый вечер, а что-то подталкивало Алешу на их сочинение. Ему словно нравилось складывать день за днем летопись своего деревенского житья-бытья. Эта часть куйбышевского архива в соединении с обнаруженными ранее письмами будущего писателя — поистине «эпистолярный дневник» детских лет А. Толстого, который до сих пор был известен нам лишь в отрывках.
Вчитайтесь хотя бы в это, взятое наудачу, письмо из числа найденных в Куйбышеве:
