С молодости Бострома охватил реформаторский энтузиазм. Но первые же шаги на поприще председателя Николаевской уездной земской управы окончились для него жестоким ударом. Стоило новому председателю выступить против простой нечестности в исчислении налогов (доходность десятины крестьянской пашни считалась почти в два раза большей, чем помещичьей десятины), как его забаллотировали на выборах свои же сотоварищи — земцы.
Мечтавший о хозяйственном переустройстве всей российской деревни и устраненный от дел, Алексей Аполлонович с головой ушел тогда в хозяйство собственного небольшого хутора. И… окончательно разорился.
Долгими хлопотами Бостром добыл себе другую должность — члена губернской земской управы. И вот новое жизненное испытание — страшный самарский голод 1891–1893 годов. На «груды тлеющих костей» летели перекупщики, спекулянты хлебом. Вместе с ними грела руки земская верхушка. У самарского миллионера Шихобалова губернская управа купила 12 тысяч пудов сгнившей муки. Цветом и вкусом она напоминала перетертую сосновую кору. «Красная» шихобаловская мука, раздававшаяся бедствующему населению, стала известна затем на всю Россию.
Алексей Аполлонович был в числе немногих, кто всеми силами старался помочь голодающим. Земским эмиссаром он едет в Саратов, куда вскоре последовала за ним Александра Леонтьевна с восьмилетним Алешей. Многие месяцы Бостром мечется по селам, выискивая продавцов хлеба. Один за другим на Самару уходят снаряженные им вагоны с мукой и семенами. Бостром на сей раз уверен, что он с честью «послужил земству». Но какова же награда победоносному посланцу? Оказывается, он нажил себе десятки новых врагов среди коллег-земцев. Тем, что путал чьи-то карты, «отпугивая» поставщиков, разоблачал недовесы, отказывался от затхлых семян и т. д. К тому же, порывистый и непрактичный, занятый одним — чтобы накупить хлеба больше и быстрее, Бостром совершал купчие в спешке, кое-как оформлял документы. И в довершение всех бед, запутавшись в финансовых отчетах, на многие годы попал под следствие.
Фельетонная «Бостромиада» в сентябре — октябре 1905 года была атакой на единственное достояние, оставшееся у горемычного Алексея Аполлоновича, — на его доброе имя.
Горькое бытописание своей земской службы, рассказ о темных махинациях земских заправил Алексей Аполлонович начал издалека, с момента, как его выжили из Николаевской уездной управы. В четвертой большой статье Бостром добрался только до продовольственной кампании 1891 года. Правдивость и доказательность на его стороне. Казалось, еще немного, вот-вот — и грязные наветы с его имени упадут навсегда. Но… грянула октябрьская стачка 1905 года. В нахлынувших революционных событиях газете и читателям было уже не до мытарств одинокого земца. Публикация статей А. А. Бострома оборвалась на полуслове.
Половинчатость жизненных позиций Бострома определила многие из его злоключений. Алексей Аполлонович был слишком мягок характером, слишком честен, чтобы преуспевать на ниве предпринимательства. Он был чересчур искренним либералом («помещиком-марксистом», как называл его позже А. Н. Толстой), чтобы добиться успеха даже среди своих же сотоварищей-земдев. И он был слишком непоследователен, чтобы отказаться от попыток буржуазного преуспевания. Наоборот, предпринимательская жилка, растравляемая постоянными неудачами, временами азартно пульсировала в нем. Он становился прижимист, скареден, совершал те самые поступки, которые встречали резкий отпор у Александры Леонтьевны и которых он сам позже стыдился. Тогда, махнув рукой, он снова становился самим собой. Добродушным неудачником.
Своей характерностью эта жизненная драма, по-видимому, и привлекала Толстого-писателя, который прозрачно вывел отчима в ряде произведений 1912–1921 годов.
И если А. А. Бостром не сгинул много раньше столь жалко и плачевно, как это в конце концов с ним и случилось, то благодаря Александре Леонтьевне, а точнее сказать, благодаря их любви, тому, что они представляли собой вдвоем, вместе. Исключительна была нравственная сила этой женщины.
К пятидесяти годам в Александре Бостром трудно было узнать прежнюю графиню А. Л. Толстую. Время, ревматизм ног, управительство в доме и писательские труды внешне сильно ее изменили. Она растучнела, как купчиха, подбородок, губы отяжелели, а нос словно бы еще укрупнился; первому впечатлению ее лицо казалось властным, мужеподобным. Но впечатление это скоро пропадало, особенно если Александра Леонтьевна включалась в какой-либо общий разговор или спор на интересовавшую ее тему. Ее светло-карие глаза лучились, источая доброту, ум, всепонимание. И собеседник, замечая маленькую родинку на правой щеке и проступавший легкий румянец застенчивости, когда она собиралась сказать свое мнение, начинал чувствовать обаяние, каким была наделена Александра Леонтьевна.
