Такие литературные занятия с матерью, по-видимому, и пробудили у Толстого первые попытки к самостоятельному творчеству. «Пишу новое сочинение и не знаю, как назвать, только одну главу написал», — сообщает он отчиму никак не позже начала 1894 года. «Мамуня, я сейчас написал «Бессмертное стихотворение»…я ведь ужасный стихоплет» (А. Н. Толстой — матери, 10 января 1895 года). Внешнего задания уже не было. Мальчик, по его собственной приписке к одному из стихотворений, сочинял «по вдохновению». Александре Леонтьевне, напротив, приходилось умеривать вспыхнувшую детскую страсть к «писательству». Она действовала как педагог, понимающий всю трудность возможного дальнего прицела. «Ты знаешь, — предостерегала она А. А. Бострома, вероятно, в начале 1894 года, — что писание ему дается без труда, и если еще восторгаться этим, то он и вовсе не захочет заниматься тем, что сопряжено с каким бы то ни было усилием… Он очень был огорчен, что я отнеслась холодно к его новому сочинению… сказала: «ничего еще пока не видно, что из этого выйдет, посмотрим, что будет дальше».
Но Алеша Толстой уже почувствовал себя «писателем».
Начиная с 1894–1895 годов литературные попытки Толстого, по-видимому, уже не прекращались, хотя и были эпизодическими. До 1899 года, когда шестнадцатилетнего юношу захватил новый «вал» увлечения сочинительством и когда литературные попытки стали более зрелыми и регулярными. 1899 год и называют обычно началом творчества будущего писателя, хотя, как видим, категорично определить эту «точку отсчета» в биографии А. Толстого не столь уж просто.
Первыми поэтическими опытами Толстого считались до сих пор его альбомные стихотворения весны и лета предыдущего, 1898 года, из которых сохранилось только — «К. С. Абрамову» (см.: Ю. А. Крестинский. А. Н. Толстой. Жизнь и творчество, с. 19). Теперь найдено одно из тех стихотворений, которые Толстой сочинял еще за три года до этого, в двенадцатилетнем возрасте.
В тетради Александры Леонтьевны, содержащей «Заметки и материалы» с 1894 по 1897 год, есть запись — «Лелины стихи». Под ней рукой Александры Леонтьевны переписана «ода», посвященная 12-летним А. Толстым своему учителю Аркадию Ивановичу Словохотову[6] и датированная 3 ноября 1895 года. Это шутливое стихотворное послание Аркадию Ивановичу, видимо, надолго, если не навсегда, уехавшему с хутора, в то время как сосновский пруд замерз и на нем отличное катание, по поводу чего «одописец» и высказывает всяческую скорбь:
Кончается эта довольно длинная «ода» весьма любопытно:
«Член собрания сосновских конькобежцев А. Бостром. Написано по вдохновению. Бывшему председателю сосновских конькобежцев Аркадию Словохотову. 1895 г. 3 ноября. Пятница».
Эти корявые, озорные строчки, посвященные 12-летним мальчиком своему плохому репетитору, но зато простецкому и задушевному приятелю семинаристу Аркадию Словохотову, и есть первое дошедшее до нас произведение Алексея Николаевича Толстого.
В середине 1908 года Толстой переживал свои первые литературные «триумфы». В близком по времени письме, оглядываясь назад, он признавался отчиму: «Словом, учитывая теперь прошлое, вижу, что ни одно слово ваше не прошло, не заложив во мне следа, не было толчка, который я бы не признал полезным. Всем, что я достиг, я обязан твоему и маминому воспитанию».
Но в какой идейно-нравственной обстановке рос будущий писатель? С чем вышел он в жизнь? Я бы не стал ставить эти (кажется, неожиданные — после многого уже сказанного) вопросы, если бы по ним не существовало достаточной разноголосицы в книгах и статьях об А. Толстом. Вот две прямо противоположные точки зрения.
«Критическое отношение к самодержавию, прочные демократические традиции, атеистические взгляды создавали в доме хозяев Сосновки совершенно определенное настроение — то, что окружающие называли «свободомыслием» и из-за чего Бостром в уезде считался «красным», — пишет Ю. А. Крестинский (А. Н. Толстой. Жизнь и творчество, с. 9–10). «…Не имеет под собой никакой почвы попытка некоторых биографов А. Н. Толстого представить его семью как дворян-отщепенцев с прочными демократическими традициями, где критическое отношение к самодержавию и властям предержащим было наследственным», — совершенно категорически заявляет В. Щербина (А. Н. Толстой. Творческий путь, с. 9).
Детские и юношеские годы слишком многое определили в последующем творчестве Толстого, чтобы такие расхождения не казались сугубо академическими, уводящими в дебри биографических частностей. Волей-неволей отправные истолкования, конечно, сказываются подчас и на оценках дальнейшего пути писателя.
