— В школе у нас есть, — уточняю я.
— Я… как-то не думал. Не знаю почему. Я не мог ему довериться. Ну, я и другим не мог доверять. Со всеми было сложно общаться. А в кабинете, один на один… я плохо себя чувствовал. Помнишь, когда мы тесты решали, а потом к нему приходили результаты слушать? Я ничего не хотел слушать. Александр Владимирович, да? Он мне предложил что-нибудь нарисовать. Без темы. Но я даже карандаш взять боялся. Наверно… я боялся, что он всё поймёт.
— Если бы ты не рассказал, он бы не понял.
— Ну, наверно.
Если подумать:
— Со мной было не сложно общаться?
Денис тихо смеётся.
— Сложно, но… это же был ты.
А я был тем, кем Денис хотел стать.
***
Последнюю неделю я провожу с Денисом. Неделю, каждый день которой не похож ни на один из тех, летних дней, когда надо было «делать вид». Сейчас Денис может говорить, а я могу слушать и не злиться на него. Потому что уверен, всё, что он говорит, – его мысли и его чувства.
Теперь я чувствую, что это – он.
***
— Тебе не обязательно провожать, — жалуется Денис.
— Ага, — соглашаюсь я.
— Ты такой, — дуется, — сумасбродный.
— Я думал, что крутой.
— Это тоже.
— Спасибо.
Светлана уходит в зал ожидания, оставляя Дениса на меня, но просит самого Дениса следить за временем.
— Даже не попрощалась, — замечаю я.
— Потом вспомнит и захочет, — говорит Денис.
Немного стоим в молчании. Перед нам ходят люди с сумками, везут чемоданы. Табло обновляется, женский голос озвучивает рейсы. Как волны, шум то нарастает, то спадает, а Денис ждёт момент. По нему видно: елозит, трёт руками шею, края рубашки.
— Вадим, слушай…
— Да.
— Мы ведь… мы ведь не друзья, да?
Сначала я сказал это. Потом Денис.
— Не знаю. Может быть.
Трудно сказать, кто мы друг другу. Даже с тем, что было между нами – общение до лета, после. Такое не со всеми случается.
— Если нет, то… знаешь, я бы хотел. Хотел стать твоим другом. Если это возможно, — он краснеет, а прыщи всё равно выделяются.
Смотрю на него, как на диковинку, и начинаю смеяться. Сам не знаю почему. Я думал, в таком возрасте уже не просят о подобных вещах. Но, может, потому что так думают, потому и не просят?
Мой смех становится громче. А глаза слезятся.
— Да. Конечно. Почему нет? — улыбаюсь ему.
— Спасибо.
Он выглядит счастливым. Совсем немного – на большее он не способен, но большего я не прошу. Этого достаточно.
***
Сегодня я сажусь за холст. Он смотрит на меня чёрной полосой, а старик аукает рядом:
— Посмотрите, кто вернулся. Решил-таки потягаться с мастодонтами?
Он начал обводить карандашные линии чёрной ручкой – страшный человек. На картине мамы реки перетекают в костры.
— Я же не больной, с мёртвыми тягаться.
Я крайне удивлён рукастости старика. Или тем, как среди бесчисленного количества полос, он находит нужные.
Беру краски и отворачиваюсь подальше.
Не знаю, будет ли это – лето или всё то, что я пережил за последние месяцы, но, мне кажется, это то, что я могу показать. Могу изобразить так, чтобы сказать: «Это обо мне».
Верхний край подвожу чёрным, ниже тёмно-синим. Почти чёрным, потому что чёрной краски оказывается много. Опять использую тёмно-синий, потом синий, фиолетовый – пытаюсь замазать стыки. Долго думаю, стоит ли переходить к красному, как правильно сделать этот самый переход, нужно ли опять мешать краски… Это сложнее, чем кажется.
Я смотрю на ряд полос, разрозненных, не связанных между собой, и решаю, что хуже не будет. Густая красная полоса, полоса, смешанная с оранжевым, чисто оранжевая, смешанная с жёлтым, жёлтая. Бледно-жёлтая. Белая.
Тёмные краски скрывают чёрную линию. Светлые просвечивают её. Кое-где она разрывает краску. Поначалу я думаю перекрыть её, но решаю оставить как есть.
Жду, когда высохнет сверху, и ставлю несколько точек. Около левого угла – полумесяц. Чтобы у старика не возникало вопросов. Они всё равно возникнут, как он соберётся, но для обороны хватит.
Смотрю на своё небо. А у него глубокий шрам.
— Ты ещё не закончил? — спрашивает старик.
— Нет.
— Сохнуть долго будет. Закончи завтра. А то испортишь.
— Я подожду.
Когда родители ложатся спать, я переношу мольберт к себе.
Не знаю почему, но я хочу закончить сейчас. Пока чувствую, что могу. Пока мне это по силам. И я не убегу. И не потому, что мама задала сроки. Не потому, что победитель что-то будет решать. Эта картинка – мой собственный вызов. Она примет форму, в которой будет скрыто то, что я не могу рассказать родителям. Это будет язык нашего взаимодействия.
Пока краска сохнет, я ищу нужные изображения. Перерисовывать не собираюсь, но опыта в художестве у меня нет. «Черты лица». «Черты лица карандаш». «Line face» – выдаёт необходимый результат. Некоторые изображения так и манят нарисовать себя, но я держусь. Думаю, как пойти в обход системы и облегчить себе задачу.
За временем не слежу, но придумываю. Радуюсь, что старик спит и не видит, как я фотографирую себя, а потом обвожу лицо в редакторе. Это тоже требует усилий. После трёх попыток я не думаю, что управлюсь сегодня.
Но хочу.
