Разве логично, если крупный физик бросается под поезд, чтобы спасти древнюю старуху? Для общества физик несравпенно нужнее, ценнее, тут не о чем даже говорить. Так как же? Любой, кто с ним, должен пытаться его удержать, спасти, не пустить и все прочее. А он сам? Хм. А если это не старуха, а собака... одна женщина при мне рисковала жизнью в гуще машин ради собаки с волочащимся поводком... не своей, незнакомой, заблудившейся. А я? Нет, ради собаки неразумно. Хотя у них бывают такие человечьи глаза, славные морды, у овчарок. Куда лучше красной рожи нашего хамоватого Жукова, который по рационализации и техпропаганде. Жуков продаст любого, если ему выгодно, а собака верна, предана до конца. Больше человек, чем человек,- хотя всего-навсего пес. Парадоксы изобретаешь, Никита? Ну хорошо, ради животного не будем рисковать жизнью, человек выше животного, животное пусть погибает, хотя и с симпатичными, человечьими глазами, полными муки. Пусть мнет его колесами, отрезает задние ноги, пусть. А старуха? Ее тоже пусть колесами, а?..Фу, черт, чуть было не испортил себе удовольствие от хорошей, доброй, вкусной работы. Во рту кисло. Нет, все это надо отпихивать от себя самым решительным образом. Иначе пропадешь. Если ты хочешь сохранить то легкое, радостное настроение, с каким ехал утром, то возьми себя в руки. Без мудрований! Без выкрутасов! Слышишь? А сейчас думать только о брусе для гидросуппорта! И больше ни о чем!...
Дальше пошло уже более трудное.
Подошел мастер, постоял за спиной, поскреб лысину. Никита не позволил себе это заметить, отвлечься, выйти из того состояния сосредоточенного равновесия, которое давалось ему только за трудной работой, в пылу увлечения работой, и было, возможно, ближе всего к состоянию счастья. Даже в спорте, в азарте игры или соревнования он не знал такого забвения себя, такого ощущения полноты возможностей, полноты жизни.
Мастер тихо исчез - Никите нечего было указывать, сам он не маленький, сделает как надо.
Захватив брус, Никита пошел к проверочной плите. Недовольно скривил губы - никто на ней не работал, а деревянная крышка, которой требовалось ее закрывать, стояла поодаль у стены. Ленятся, черти, делать как следует! Провел по поверхности плиты ладонью, потом концами своих гибких, чутких пальцев. Ну как? Нет ли едва заметной, крошечной царапины? Чтобы избежать забоин и царапин, класть и снимать деталь надо было возможно осторожнее, стараясь не задеть плиту краем, углом детали. Кончив работу, плиту следовало вытереть насухо, смазать тонким слоем масла и накрыть. Но некоторым не хотелось возиться - ладно, обмахну разок тряпицей, сойдет и так, без масла. А мастер, мужик толковый, добротный, опытный производственник, иной раз смотрел сквозь пальцы на такие мелкие нарушения: у человека воз работы, у человека заработок, надо понимать. Он в чем-то нажимал на рабочего, а в чем-то уступал, давал поблажки, соблюдая баланс, не желая портить отношения,- да, рекомендуется небольшие изделия притирать не только на середине плиты, но и сбоку, словом, по всей плоскости, чтобы был равномерный износ; но рабочему надо об этом специально думать, лишняя забота; будешь напоминать, скорее всего все равно не усечет, сделает, как ему проще, а в голове останется - мастер жужжит всякое, можно и не послушаться, ничего существенного...
Царапин вроде не нашлось, поверхность была в порядке. Но все-таки открытая, без крышки плита рассердила Никиту, выбила его из колеи. Захотелось разрядиться, на ком-то сорвать свое раздражение. А виноватых поблизости не было.
Был невиноватый.
Недалеко от плиты возился рабочий Соколенок, нагнувшись над ящиком с какими-то деталями. Никита поднял одну бровь, неприятно поджал губы, сделал равнодушно-презрительное лицо (с таким лицом двигаются некоторые заправские любители танцев, бестрепетно положив руку на бедро партнерши, как будто это стол или подоконник).
- Это не вы случайно,- Никита обращался к Соколенку,- сейчас работали на плите? Не вы случайно позабыли закрыть?
Он был оскорбительно вежлив. Обычно в цехе говорили «ты», погрубее и куда более дружелюбно, даже если ругались.
