Развитая демократия (а вряд ли кто-нибудь будет спорить с тем, что классическая афинская демократия была развитой) немыслима без массовой грамотности. Участие в политической жизни, занятие магистратур, которое в V–IV вв. до н. э. было доступно всем членам гражданского коллектива афинского полиса, предполагало владение в тех или иных пределах искусством чтения и письма. Неграмотность служила предметом шуток, высмеивания в комедиях и т. п. (например, Aristoph. Equ. 188 sqq.)[784]. Отнюдь не случайно, что в надписях на острака мы находим большое разнообразие. Используются различные направления письма, от обычного до бустрофедона, буквы различных алфавитов (староаттического, ионийского). Все это свидетельствует о широком распространении грамотности в различных слоях населения, не только в кругу элиты. И пусть порой надписи выглядят неуклюже, встречаются ошибки и фальстарты, — дело здесь не только (пожалуй, даже не столько) в малограмотности, но и в трудности процарапывания букв на глиняных черепках. А самое главное — сколько бы ошибок ни делали те или иные граждане, писать они все же умели. Пусть их грамотность находилась на невысоком уровне, но назвать их неграмотными все же никак нельзя.
Следует отметить, что в последнее время, к сожалению, в историографии распространилась тенденция преуменьшать степень грамотности афинского гражданского населения в классическую эпоху[785]. Авторы этого направления, на наш взгляд, впадают в досадные крайности, в определенной степени примитивизируя социум демократических Афин. Они особенно настаивают на том, что это было традиционное, аграрное общество, в котором культура, в том числе и политическая, неизбежно должна была иметь устный характер[786]. В афинском полисе, считают они, просто неоткуда было взяться массовой грамотности, поскольку не было государственной системы образования. Последний факт, бесспорно, соответствует действительности, но совершенно непонятно, почему нужно делать из него столь далеко идущие импликации. Государственных школ не было, но была широкая сеть доступных практически всем частных учебных заведений, в которых, собственно, и получали образование все афиняне. Нам кажется, этот факт настолько очевиден и общеизвестен, что игнорирование его не может не удивить. И почему дать самые начатки знаний (а большего и не нужно для того, чтобы уметь написать несколько слов на черепке) может только государственная школа?
Большинство афинских граждан, как полагает, например, Ч. Хедрик, не могло даже прочесть надписи общественного характера, в огромном количестве выставленные повсюду на территории города. Тем более что стойхедон вообще трудно читается: ведь в нем не делалось разрывов между словами. Надписи, таким образом, вырезались не для того, чтобы их читали, а для того, чтобы служить своего рода символами демократии[787]. Всё в подобном рассуждении выглядит более чем странным. Изготовлять надписи, размером порой в сотни строк, и при этом предназначенные не для чтения, а для чего-то другого? Это отдает абсурдом. А относительно того, что стойхедон трудно читать, — этот тезис вопиюще субъективен. Из того, что его с трудом читает современный ученый, отнюдь не вытекает, что над ним так же мучился древний грек. В рамках любой письменной культуры достаточно легко читать те формы письма, к которым представители данной культуры приучены с детства, и, соответственно, нелегко — те, к которым они не приучены. Европейцу, изучающему, скажем, арабский язык, с немалыми усилиями дается его алфавит, а сами арабы, естественно, понимают его знаки без каких-либо проблем, но, с другой стороны, надо думать, испытывают аналогичные сложности при овладении латиницей. В древнерусской письменности, как известно, тоже не было разрывов между словами, но это ни в коей мере не мешало широкому распространению грамотности во всех слоях населения, что красноречиво демонстрируют хотя бы новгородские (а теперь уже и не только новгородские) берестяные грамоты. Вряд ли Хедрику что-либо известно об этих документах, иначе он, возможно, задумался бы о том, как в Древней Руси (общество которой было, конечно, и традиционным, и аграрным) был возможен такой высокий уровень грамотности. Не нужно мерить все цивилизации меркой европейского средневековья, в котором грамотность была действительно уделом лишь сословия духовенства. Ведь там сложилась уникальная историко — культурная ситуация двуязычия, когда живые, разговорные языки не имели письменности, а единственным письменным языком была мертвая латынь.
