— Как зачем... Пусть про Самос все знают... И про войну Поликрата с лакедемонянами, и про его дружбу с фараоном Амасисом, и про помощь Камбису, сыну Кира... Неужели можно забыть, как Поликрат запер женщин и детей в доках, чтобы горожане не перешли на сторону мятежников? Он ведь был готов их всех убить... Много о чем можно написать... Да вот хоть о том, как мы отбили медный кратер у пиратов. Разве этот подвиг не заслуживает народной памяти?
Поликрита помрачнела:
— Мои подруги погибли... Ты прав, про это забывать нельзя.
Казалось, Геродот завелся:
— Так ведь я и не первый историк в Элладе. Вот смотри... Сначала были эпические стихи. Гомера и Гесиода ты должна знать...
Поликрита снова кивнула, тогда Геродот продолжил:
— Они в основном про богов и героев писали... Потом аэды начали петь под аккомпанемент лиры вообще обо всем. Ну, там, про войну, смерть, любовь, смысл жизни, богатство и бедность... Из современных эпических аэдов я знаю только твоего брата, да моего покойного дядю... Трагедии и комедии тоже пишутся в стихотворной форме. Но вот ученым требуется излагать свои мысли понятным языком в прозе. Чтобы читатель не только удовольствие получал, но и имел возможность вдумчиво изучить изложенное. Так появились сочинения философские, географические, исторические, даже ораторские... Например, мифографы составляют генеалогию эвпатридов. Это, конечно, очень узкая специальность. Поэтому я беру пример не с них, а с логографов, которые рассказывают про разные интересные места и события. Особенно мне нравится Гекатей Милетский. Он побывал в Европе, Азии, Ливии... Описывал то, что видел своими глазами, без прикрас и ссылок на авторитеты. Высказывал собственное мнение. Еще и карту ойкумены нарисовал. Правда, на мой взгляд, его повествование суховато... Он и считается первым историком.
Саммеотка погладила краешек кожаного листа.
— Как ты научился доходчиво излагать свои мысли на письме? Я вот говорю складно, а дай мне в руки калам, так сразу растеряюсь... Слова в голове порхают, будто бабочки вокруг костра, но в готовую фразу складываться не хотят.
Геродот вздохнул:
— Приходится сначала в уме все обдумать, чтобы не испортить дифтеру. Она дорого стоит... Я уже не говорю про папирус... Ладно еще саисский или купеческий — эти сорта дешевые, потому что низкого качества, а например, канобский библос мне точно не по карману... Так дифтеру еще и кедровым маслом пропитать надо, чтобы не рассыхалась, это тоже деньги... Было бы, конечно, легче сначала нацарапать, как придется, на свинцовой пластине, вощеной пинаке или на горшечном черепке, а потом уже облечь слова в красивую форму на коже или папирусе. Только мне времени жалко...
Он вдруг внимательно посмотрел на саммеотку:
— Ты бы смогла быстро записать то, что я скажу?
— Ну, да, — удивилась она. — Тут ничего сложного нет, если ты продиктуешь.
Он протянул Поликрите глиняный черепок и нож:
— Давай... Геракл намял бока Немейскому льву.
Саммеотка с легкостью выполнила задание, после чего вернула керамический черепок-остракон Геродоту.
Изучив запись, он похвалил ее:
— Умница.
— А еще проще переписывать, — довольно заявила Поликрита.
Она вскочила, игриво щелкнула ему по темечку щелбан и, подхватив корзинки, скрылась в саду. Только желтый хитон замелькал среди стволов черешен.
Внезапно со стороны ворот послышался стук кольца.
Галикарнасец не удивился, потому что утренние часы после рассвета считались на Самосе лучшим временем для похода в гости. На щебневой дорожке показался Херил с гостями.
Геродот сразу узнал Менона и Харисия. Оторвавшись от работы, он поспешил им навстречу. И остановился в замешательстве, не увидев Формиона. В худшее верить не хотелось.
— Да жив он, жив! — с чувством произнес Менон, обнимая Геродота. — Харисий его вытащил из воды до того, как гейкосора Батта затонула... Ну, а пираты пошли на корм рыбам.
Галикарнасец облегченно вздохнул, затем сердечно поблагодарил гостей. Но тревога не прошла, потому что Формиону грозила другая беда. Метримота считалась ревностной поборницей храмовых правил, а значит, судьба двоюродного брата была решена.
— Где он? — спросил Геродот.
— Сразу вернулся в Герайон. Сильно беспокоился, как там Иола, — Менону казалось, что эти слова успокоят галикарнасца.
Все еще улыбаясь, фарсалец хлопнул Геродота по плечу:
— Поздравляю с возвращением кратера! Каждый из вас оказался на высоте, внес свой достойный вклад в спасение реликвии. Я уже наградил Харисия за блестящий маневр. Осталось сообщить Кимону. Посланник Самоса после такой открытой поддержки со стороны Афин должен стать сговорчивее на коллегии Делосской симмахии.
Хозяева и гости расселись на складных садовых дифросах. Из-за куста ежевики высунулся было темно-бурый ибис, но, увидев людей, поспешил спрятаться среди деревьев.
Шум голосов напугал и славку. Птичка с серым брюшком и зеленой спинкой перелетела на соседнюю оливу, где продолжила самозабвенное пение.
— У меня к тебе просьба, — обратился Геродот к Менону. — Формион жив, но... Он еще не спасен, потому что Метримота хочет сделать его евнухом... Ты можешь помочь?
