Остаток дня Дрио, Иола и Поликрита посвятили приготовлению праздничного обеда для родственников и друзей. Поскольку жених проживал в одном доме с невестой, торжественная процессия не планировалась, однако соседи могли рассчитывать на радушие хозяев.
Геродот заранее освободил от сучьев дровяник, в котором собирались жить молодожены. Супружеское ложе он сколотил из жердей, соединив боковые шесты кожаными ремнями. Поликрита набила матрас и подушки душистым сеном, украсила комнату оливковыми ветвями.
Утро новобрачных началось с очистительного омовения подогретой на очаге водой. Роль лутрофора исполнил Феодор, который еще до рассвета отправился к священному источнику на горе Ампел. Молодой галикарнасец нес на плече гидрию со сценами свадьбы Менелая и Елены.
Свадьба кипела весельем до глубокой ночи.
Праздничные столы были накрыты под зацветшими миндальными деревьями. Музыканты прерывались лишь для того, чтобы глотнуть вина. Когда Поликрита поднесла томящейся в алтарной нише Артемиде локон своих волос и девичий пояс, гости взорвались хвалами Гименею.
Геродот, улыбаясь, поставил рядом с идолом богини фигурку Гермеса Эрмуния. Совершив возлияние, он передал патеру жене. Затем молодожены по очереди откусили от груши, яблока и пирога с ежевикой.
До дровяника Геродота с Поликритой провожали всей толпой — с шутками и пожеланиями здорового потомства. Им даже пришлось закрыться руками от сыпавшихся на них градом вяленых смокв и винограда. Через порог галикарнасец перенес саммеотку на руках.
Они немного постояли в полумраке, прислушиваясь к шуму продолжавшегося в саду застолья. Потом Геродот затушил фитиль лампы и обнял жену...
Вечернее небо окрасилось на западе оранжевыми всполохами. Обрезок солнечного диска сочился бессильной багровой яростью. Бирюзовая высь помрачнела, потеряв прозрачность.
В проливе Кея волны бугрились словно комья земли на вспаханном поле. Тупоносый самен вздрагивал от бортовой качки, но упрямо держал курс на Саронический залив. По правому борту медленно таял остров Елены.
Аттика неумолимо наплывала на корабль. Мыс Сунион припал к воде как измученный жаждой медведь. Обгрызенные штормами утесы щерились бурыми осыпями. Море вскипало бурунами, ударяясь о прибрежные валуны.
Геродот зачарованно смотрел на святилище Посейдона. Колонны посерели и истончились на фоне кудлатых облаков. Раскрашенные скульптуры фронтона даже на расстоянии внушали благоговение.
Галикарнасец не первый раз любовался этим видом. На всем протяжении пути от Самоса до Афин не было момента более величественного, чем появление парившего над морем в окружении пиний храма.
Он снова склонился над куском кожи, тщательно выписывая слова камышовым каламом: «...Итак, эллины отплыли на Делос. Мардоний же в это время еще зимовал в Фессалии. Оттуда Мардоний отправил к местным прорицалищам некоего человека родом из Европа, по имени Мис, и приказал ему всюду, где только был доступ варварам, обращаться с вопросами к оракулам. Какие именно вопросы Мардоний пожелал задать оракулам, я не могу сказать, так как об этом мне ничего не рассказывали. Впрочем, я полагаю, что эти вопросы относились к современному положению дел и ни к чему другому...»[26]
Когда темнота окутала палубу самена, Геродот отложил дифтеру в сторону. Заткнул арибалл с тушью куском упругой камеди. Закутавшись в гиматий, он вслушивался в звуки моря: тревожные крики чаек, скрип уключин, шелест ветра в парусе, плеск волн за бортом...
Пирей, как и раньше, показался галикарнасцу центром ойкумены.
От причалов Канфароса он двинулся к широкой дейгме. Несмотря на ранний час, оптовый рынок был забит товарами. Вооруженные луками скифы-токсоты топтались перед воротами верфи, осаживая любопытных чужестранцев.
Чтобы не попасть под копыта тяжеловозов, которые тащили волокуши с бревнами, Геродот решил идти по краю дороги вдоль эмпориев. Комли оставляли на утрамбованной глине глубокие борозды. Пахло сосновой смолой, пылью и навозом.
Шорох дерева по земле мешал смотреть по сторонам уберечься бы, пока не задело. Груженные товарами телеги жались к обочине, пропуская обоз с лесом. Навстречу торопился рабочий люд — поденщики, грузчики, такелажники, калибровщики весел, матросня...
Гермес устало взирал на повозки и пешеходов с фронтона Афинских ворот. Справа вытянулась Северная стена с зубчатым боевым ходом. Геродот вспомнил, как шестнадцать лет назад — еще подростком — он проходил по дороге через Киредеи вместе с дядей Паниасидом. Тогда стену только начали возводить на осушенном болоте.
Галикарнасец решил воспользоваться попуткой. Дорожная торба оттягивала плечо, да и неразношенные крепиды натирали подъем. Он досадливо поморщился — хотел ведь подложить под ремни кусок сыромяти, да пожалел, решил, что лучше пустить его на дифтеру.
