Телегу с пифосами Геродот пропустил: наверняка в них соленая рыба. Трястись по дороге, нюхая вонь засола, ему не хотелось. Когда с ним поравнялась забитая кожаными мешками повозка, он прибавил шагу, чтобы не отстать: зерно — то, что надо.
За мостом через Кефис вдоль насыпи потянулась оливковая роща. Придорожный некрополь ощетинился покосившимися надгробиями и вкопанными в землю амфорами с отбитым дном.
Кипарисы выстроились на обочине словно гоплиты в фаланге. Заросли мальвы пестрели розовыми и фиолетовыми бутонами. Асфодель тянула вверх цветущие белыми цветами колосья.
На бахче зеленели арбузы, желтели дыни, огороды краснели клубничной россыпью. А после переправы через Илисс хору сменили сараи, жердяные загоны для скота, кучи глиняной выработки, ямы для отжига древесного угля, штабеля бревен...
Колеса повозки елозили в раздолбанной колее. Возница полез было с расспросами, но Геродот отмалчивался: при такой тряске недолго и язык прикусить. Уплаченный за проезд обол избавлял пассажира от вынужденной учтивости.
Парасанг[27] пролетел незаметно. Вскоре выросла пестрая стена Фемистокла, сложенная из чего попало. Когда показались надгробия Керамика, галикарнасец, наконец, осознал, что он в Афинах...
До Мелиты Геродот добрался к полудню, когда духота стала почти невыносимой. Поднялся по улице Изготовителей герм к холму Нимф. Благоговейно кивнув статуе Афины Воительнице на Акрополе, сдержанно поприветствовал колонну Аполлона Агиея возле дома Перикла.
Затем взялся за горячее от солнца кольцо. На стук вышел ойкет — молодой, чернокожий.
«И этот ливиец, — подумал Геродот, — значит, тоже немой».
На мозаичном полу андрона леопард уносил Диониса вглубь фракийского леса. Одной рукой безумный бог обнимал зверя за шею, в другой сжимал увитый лентами тирс.
Аромат ладана ласкал ноздри. Толстый памфилийский ковер заглушал шаги босых ног. Идол Гермеса Поворотного проводил гостя внимательным взглядом из ниши.
Домашние боги — Гестия, Зевс Ктесий и Гефест — подозрительно покосились на галикарнасца с мраморной полки над очагом. Но тут же равнодушно замерли, стоило ему поклониться фигурке Гекаты, покровительницы путников.
С клинэ поднялся мужчина средних лет с густой бородой и слегка вытянутой головой. По краю длинного домашнего хитона бежал узор из меандра.
— Рад тебя видеть, Геродот! — сказал он с улыбкой.
— И я тебя, Перикл! — искренне ответил галикарнасец.
— Так вот ты какой, — Первый стратег Афин оглядел статную фигуру гостя. — Погоди... Тебе тридцать?
— Тридцать один, — поправил Геродот, смущенно оглаживая уже довольно густую угольно-черную бороду.
Серые глаза галикарнасца лучились светом, не ясным и бьющим, как у неопытного эфеба, уверенного, что впереди его ждет все самое хорошее. А живительным, но сдержанным огнем опытного мужчины, познавшего в жизни кроме радости взаимной любви еще и горечь утраты.
Перикл посерьезнел, правильно оценив этот взгляд:
— Я слышал от Харисия, что ты овдовел.
Галикарнасец сглотнул поднявшийся к горлу ком.
Потом коротко бросил:
— Два года назад... Тяжелые роды.
— А ребенок?
Геродот молча покачал головой.
Повернувшись к очагу, афинянин мягко сказал:
— Да упокоятся души Поликриты и ее младенца в Элизиуме.
Затем жестом пригласил Геродота возлечь на гостевом канапелоне.
— Так ты больше не женился? — зачем-то спросил он.
— Нет, — удивленно протянул Геродот.
С одной стороны, ему было приятно, что Первый стратег знает имя его покойной жены. С другой стороны, непонятно, почему этот важный человек проявляет такой интерес к личной жизни простого галикарнасца.
Про Перикла среди афинян ходили слухи, будто он только на публике выступает за демократию, а на деле диктует Экклесии свои требования. Недоброжелатели сравнивали Перикла с тираном Писистратом. Сторонники, наоборот, с пеной у рта доказывали, как бережно Первый стратег обращается с конституцией, а его реформы только идут нации на благо.
Были и такие, кто утверждал, что он ничего не боится, кроме одного — остракизма, который превратит его из хозяина жизни в изгоя. Как это раньше случилось с Фемистоклом и Кимоном. И те и другие сходились в одном: человек он непростой, иногда дерзкий и высокомерный, иногда замкнутый и необщительный.
— Хорошо, — заметил Перикл еле слышно, словно разговаривал сам с собой.
Повисла пауза. Геродот не знал, что сказать, потому что слова хозяина дома его озадачили.
— Обед! — крикнул Первый стратег, повернувшись к прихожей.
Ойкеты внесли два столика-трапедзы.
Галикарнасец отметил про себя, что еду подали простую, но сытную. Вареные яйца, жареная рыба, маслины, сыр, пшеничный хлеб, зелень, соусы... Ойнохоя с вином была холодной на ощупь, видимо, ее только что достали из погреба.
Скромностью быта Перикл напомнил Геродоту Кимона. Хотя чему тут удивляться — оба воины. Только один вместе со спартанцами громил персов при Саламине, а другой резал спартанцев в Танагре.
Совершив тройное возлияние, сотрапезники принялись за еду.
