Она взяла его за руку и помогла выбраться из гамака. Через две минуты они уже проезжали мимо пруда с лотосами и огромного Будды, медитировавшего под капюшоном кобры, мимо белого быка, а потом выехали через главные ворота. Дождь кончился, и на зеленом небе величавые облака сияли фигурами архангелов. Уже низко опустившееся на западе к горизонту солнце светило так ярко, что это казалось чем-то сверхъестественным.
Закаты и смерть; смерть, но затем опять поцелуи. А поцелуи означают новые рождения, а потом смерть еще одного поколения тех, кто так любуется закатами.
– Что вы говорите людям, которые умирают? – спросил он. – Тоже внушаете им не забивать себе головы мыслями о бессмертии и продолжать дело?
– Если вам угодно излагать это таким образом, то да: мы внушаем им именно это. Осознание и восприимчивость – в них состоит суть искусства смерти.
– И вы обучаете даже такому искусству?
– Я бы выразилась иначе. Мы помогаем им совершенствоваться в искусстве жизни, даже пока они умирают. Познание, кем в действительности является человек, понимание универсальной и обезличенной жизни, которая протекает внутри каждого из нас, – в этом заключено искусство жизни, и мы можем только помогать умирающим продолжать идти путем познания. До самого конца. А быть может, и после того, как наступит конец.
– После? – удивленно спросил он. – Но вы же сами сказали, что это нечто, о чем умирающие не должны думать.
– Мы не просим их думать об этом. Но если «после» существует, мы стараемся помочь им перейти туда. Если «после» существует, – повторила она, – если универсальная жизнь продолжается, после того как подходит к завершению индивидуальная жизнь твоего «я».
– А как считаете вы сами: она продолжается?
Сузила улыбнулась:
– Мое личное мнение не играет никакой роли. Важно лишь то, что я могу обезличенно испытывать, пока живу, пока умираю и, быть может, даже после смерти.
Она направила машину на стоянку и заглушила двигатель. В деревню они вошли пешком. Рабочий день только что закончился, и на главной улице образовалась такая толпа, что приходилось буквально протискиваться сквозь нее.
– Я пойду туда первая, – объявила Сузила, а потом обратилась к Мэри Сароджини: – Вы же будьте в больнице через час. Но не раньше.
Она повернулась и, прокладывая себе путь среди заполонивших тротуар пешеходов, скоро скрылась из виду.
– Теперь тебе командовать, – сказал Уилл, улыбнувшись стоявшему рядом ребенку.
Мэри Сароджини очень серьезно кивнула и взяла его за руку.
– Пойдемте и посмотрим, что происходит на площади, – предложила она.
– Что случилось с твоей бабушкой Лакшми? – спросил Уилл, когда они тоже двинулись вдоль по густо усыпанной народом улице.
– В точности я не знаю, – ответила Мэри Сароджини. – Она стала выглядеть совсем старенькой. Но это, наверное, потому, что у нее все-таки рак.
– Ты знаешь, какого рода рак? – спросил он.
Мэри Сароджини знала все прекрасно.
– Это когда часть тебя забывает о существовании остальной тебя и ведет себя так, как люди, которые сошли с ума: делается все больше и больше, словно никого в мире не существует, кроме нее. Иногда такое можно лечить. Но обычно разрастание продолжается, пока человек не умирает.
– Именно так происходит с бабушкой Лакшми?
– Да, и теперь нужен кто-то, чтобы помочь ей умереть.
– Твоя мама часто помогает людям умирать?
Ребенок кивнул:
– Она делает это очень хорошо.
– А ты сама когда-нибудь видела, как кто-то умирал?
– Конечно, – ответила Мэри Сароджини, явно удивленная подобным вопросом. – Дайте подумать… – Она стала делать в уме какие-то подсчеты. – Я видела, как умерли пять человек. Шесть, если младенцы тоже учитываются.
– В твоем возрасте я еще ни разу не видел смерти людей.
– Не видели?
– Только смерть собаки.
– Собаки умирают легче, чем люди. Они не обсуждают всего заранее.
– А что ты думаешь… о смерти людей?
– Мне кажется это не так тяжело, как рожать. Вот что действительно ужасно. По крайней мере выглядит ужасно. Но только потом ты вспоминаешь, что они не чувствуют боли. Они отключают в себе болевые ощущения.
– Можешь мне не поверить, – сказал Уилл, – но я никогда не видел, как рождается младенец.
– Никогда? – Теперь Мэри Сароджини выглядела очень удивленной. – Даже когда учились в школе?
Уилл на мгновение представил себе, как директор его школы в облачении каноника ведет три сотни мальчиков в черных пальто в родильный дом.
– Нет. Даже когда учился в школе, – сказал он вслух.
– Вы не видели смерти человека и никогда не присутствовали при родах. Как же вы узнавали обо всем этом?
– В той школе, которую посещал я, – ответил он, – мы не получали знания о вещах. Нас обучали только словам.
Девочка посмотрела на него, покачала головой, а потом подняла смуглую ручонку и со значением постучала себя по лбу.
– Безумие какое-то! – сказала она. – Или вас просто учили очень глупые преподаватели?
