— Нет, все меняет, — произносит она с горящим взглядом. — Эти молодчики безвредны, пока у них нет сторонников. Но если рядом с ними появляются одаренные и образованные люди, они становятся опасными. И ты хорошо вписываешься в эту схему. Не только как политтехнолог, но и как обычный способный и образованный человек. Однако пока люди типа тебя участвуют в этом, борьба за цивилизованное общество проиграна.
Она встает со словами, что, вообще-то, приходила к нему за помощью.
— Но я поняла, что справлюсь сама. Тебе сейчас намного труднее. Дай знать, если смогу что-нибудь для тебя сделать.
Ульвхильд надевает пальто и уходит, с шумом закрыв за собой дверь. Хьяльти стоит у окна и смотрит, как она, не оборачиваясь, шагает по улице. Он жалеет ее, но в то же время рад, что она ушла. Пытается вспомнить, есть ли у него мускат, он ведь будет готовить пастуший пирог.
Бесконечная равнина, плоско и однообразно стелющаяся под колесами их велосипедов, исчезает в кустарнике за их спинами, в осень, налетевшую откуда-то с севера. Дождь то приходит, то уходит, вокруг все укутано плотным серым шелковым занавесом, мимо проплывают поля и луга, зеленые, желтые, коричневые, полные обещаний сытого желудка.
Быстро они явно не доберутся, мальчику тяжело, он кашляет с мокротой и хрипами, у нее прицеп, нагруженный самым необходимым, в нем сухая одежда и обувь, несколько книг, еда на дорогу, целая и невредимая, бережно упакованная в спальник и одеяло. Все остальное она оставила, но угрызения совести, страх и гнев следуют за ней так же неуклонно, как дождь, водят у нее в голове медленный, тяжелый хоровод в такт с ногами, которые крутят педали.
Неблагодарная паршивка.
Несносная девчонка.
Моя маленькая девочка.
Она трясет головой, пытаясь избавиться от ощущения тяжести, смотрит через плечо на Элиаса, мокрого и грязного, само отчаяние, шлет ему свою самую радостную улыбку.
— Выше голову, капитан!
— Я устал, мама!
— Я знаю, любовь моя. Мы скоро приедем! Давай только побыстрее выберемся из этого дождя.
— Мама?
Велосипед под ним раскачивается, как лодка, он медленно едет вперед, усталый, сильно петляя.
— Что, дружок?
— Почему Маргрет не поехала с нами?
— Она живет у друзей.
— А почему не захотела поехать с нами?
— Она приедет позже. Только немного с ними побудет.
— Думаешь, она нас найдет?
— Конечно, дружок. Она позвонит, и я тогда поеду и заберу ее.
Молчание.
— Почему мы тоже не можем жить у ее друзей?
— Они подростки, Элиас. Мне нужно найти работу и еду для нас. А ты еще слишком мал, чтобы там жить.
— Но там ведь есть маленькие ребята, такие как я.
— Есть, Элиас. Но у них, вероятно, нет ни мамы, ни папы. Дети должны жить с родителями.
— А почему Маргрет не с тобой?
Мария вздыхает. Сын словно заезженная пластинка, всю дорогу из столицы, от самого торгового центра, как только стало ясно, что ей не удастся уговорить Маргрет ни по-хорошему, ни по-плохому. Она не может до нее достучаться, пробиться сквозь этих так называемых друзей, курящих травку и пьющих всякий ужас, девочки размалеваны, как путаны… Мария превращается в свою мать, она знает это, и ее пробирает дрожь. Она становится воплощением всего того, что заставило ее саму броситься прочь из дома, мотаться по Европе, куря гашиш и распивая алкоголь, пока Провидение не привело ее, худую и злую, как дикая кошка, в Гаагу, где она оказалась у замечательного преподавателя скрипки, а оттуда в музыкальную академию в Нью-Йорке. Разве, имея за плечами такое прошлое, она не должна просто доверять дочери?
Она такая маленькая.
Ей только тринадцать.
Ливень смывает слезы с ее щек, из серости вдруг возникают огромные сверхъестественные существа и машут руками до самого неба. Мария смеется, это знак. Дорога приводит двух печальных испанцев на допотопных транспортных средствах в целый лес ветряных мельниц.
— Смотри, Элиас, ветряные мельницы, — кричит она. — Ты будешь Дон Кихотом, а я Санчо Пансой!
Мальчик оживляется и прибавляет скорость, изо всех сил крутя педалями и разбрызгивая вокруг грязь. Мария старается держаться рядом, они делают рывок, перекрикиваясь на испанском, своем тайном языке.
Смеясь и тяжело дыша, они въезжают в деревню. Мария осматривается, она ожидала увидеть небольшой город, а эти несколько домиков даже деревней с трудом можно назвать. Улица пустынна, единственное большое сооружение — картофелехранилище, которое возвышается над деревней как гигантский дом с дерновой крышей, а еще серое здание по другую сторону большой канавы, делящей поселение на две части. Там в окнах горит свет, и, подъехав, они видят лошадей на лужайке и несколько велосипедов у входа. Вдали неясно виднеются ветряки, их лопасти в медленном танце кружатся над деревней. Мария стучит, а затем осторожно открывает дверь. Они попадают в тепло, их окутывает аромат еды, доносятся голоса и (невероятно, но факт) живая музыка.
— Добрый вечер, — кричит она.
