Войдя в купе, он плотно задвинул дверь и повернул щеколду. Ребята уже спали, и он, не раздеваясь, устроился поудобней, опустил пониже подушку, чтобы она не касалась раны, и только тогда облегченно вздохнул. Глубоко, протяжно, будто сбросил с себя что-то тяжелое и неудобное.
А ведь прикончить могли, подумал он спокойно. И сердце даже не вздрогнуло от этой мысли. Отволокли бы в сторонку, зарыли в снег, и – будь здоров! Радовались бы еще справедливости. А ведь радовались бы...
Ясно, в подробностях представив свою смерть, Сашка почувствовал, как холодок пробежал у него над лицом. Легкий быстрый холодок, будто кто-то на секунду форточку открыл. Сашка увидел и ножевую рану в спине, увидел свое окоченевшее тело, снег, набившийся в мерзлый рот... И почувствовал, что начинает понимать что-то очень важное, мимо чего проходил, не задумываясь. Он будто со стороны увидел свою жизнь, и перед ним промелькнули многие случаи, когда он мог замерзнуть, попасть под машину, и ножи, которые иногда мелькали в драках, могли оказаться настоящими ножами. Они и были настоящими, но Сашка относился к ним, как к деревянным.
И сейчас, в безопасной темноте купе, он первый раз подумал о том, что жизнь его не бесконечна. Что пройдет не так уж много времени, и он, Сашка, исчезнет. Останутся Остров, бураны, останутся люди, которые будут ездить в поездах, валить деревья, целоваться, ловить сайру, но все это уже без него. Не просто он будет стоять в сторонке, нет, его вовсе не будет на земле. И нигде его не будет.
Раньше Сашка даже не пытался окинуть взглядом свою жизнь, но сейчас вдруг увидел ее так, словно это был ярко освещенный отрезок дороги, по которой беспрерывно идут люди. Одни вдруг возникают, идут вместе со всеми, другие – сходят на обочину и исчезают в траве. И Сашка идет, с тревогой всматриваясь в столб на горизонте, у которого ему нужно сойти на обочину и исчезнуть.
Вот так живешь, не болея и не страдая, без любви и без ненависти, но вдруг однажды замечаешь, что жизнь, которая прет мимо, набита любвями и ненавистями, набита смертями, рождениями, страданиями... А тебя все это вроде и не касается... И тогда то, чем ты жил до сих пор, покажется тебе таким убогим... А что останется после тебя на дороге, когда ты сойдешь у своего столба? Кто заревет по тебе? Кто обрадуется твоей смерти? Можно, конечно, жить, не заставляя никого ни радоваться, ни огорчаться, можно умереть, никого не обрадовав и не огорчив, но... Но ведь это неинтересно.
Эти бичи... Потеряв интерес к собственной жизни, они иногда вдруг ощущают страшную жажду самоутверждения, им необходимо доказать самим себе и всем, кто подвернется под руку, что они не только существуют, но и кое-чего стоят. И доказывают. Методами, которые кажутся им самыми убедительными.
Неужели, чтобы понять это, нужно прожить тридцать лет?
Или нужно влюбиться?
Сашка осторожно приподнялся, чтобы не зацепить рану, вышел в коридор. Подойдя к седьмому купе, постучал. Дина взглянула на него спокойно, но постепенно глаза ее наполнялись ужасом. Она увидела кровоподтек на щеке, пропитанные кровью волосы...
– Что с тобой?!
– Слушай, ты едешь в Тымовское, а потом возвращаешься в Южный?
– Ну да, я же говорила!
– Я вот что... если ты хочешь... если напишешь мне, я приеду в Южный... Поняла? И останусь. Я всерьез.
Сашка сам задвинул дверь, словно отгородился от ее взгляда, от ее вопросов и сомнений.
ЕЩЕ НЕМНОГО СНЕГА. Ты и до этого знал, что такое снег, знал его коварство. Случилось так, что тогда же ты узнал и настоящую цену человеческой взаимовыручки, той самой, которая всегда существует между людьми, как тяготение между планетами. Может быть, даже более сильное, потому что осознанное.
Немного есть существ, способных убить себе подобного. Человек может. Но вряд ли найдется хоть одно существо на земле, способное, подобно человеку, рисковать всем, включая собственную жизнь, ради спасения другого существа.
В опасности с тебя, как шелуха, как короста с богатыря, спадают имя, привычки, характер, спадают, потому что все это становится вдруг мало тебе, все это трещит на тебе и опадает лохмотьями. Ты вырастаешь до невообразимых размеров, становишься Человеком, который попал в беду, и все люди на земле – твои соплеменники, готовые бросить все и немедленно идти спасать тебя.
Вас было двое.
Вам надо было из Лесогорска попасть в Бошняково – это что-то около двадцати пяти километров. Машины после бурана по горным дорогам еще не ходили, и вы решили добираться пешком. Когда поселок остался позади и по дороге вокруг сопки вы поднялись на один виток, шел редкий, но быстрый снег. Он повалил гуще, едва поселок скрылся из виду, потом еще усилился, но к тому времени вы прошли больше десяти километров и возвращаться не было смысла. Видимость к тому времени почти исчезла. Врезанный в склон уступ дороги был виден метра на два, не больше.
