Я сидел на одном из своих любимых мест на Остове Бабочек и думал. О чём я думал? Чёрт возьми, о чём же я думал? Дурацкий вопрос, скажу я вам. Голова, между прочим, как раз и дана для того, чтобы ею думать, а не ломать ею кирпичи или не разбивать об неё пустые бутылки из-под водки. Хотя всё дело вкуса. Можно разбивать бутылки не из-под водки, а допустим, из-под мартини. The martinis made me feel civilized27
… В бледно-голубых небесах с медленно плывущими облаками, напоминающими пенистые вихры, проворно чертила круги деревенская ласточка. Эта такая, у которой хвост рожками. Лучи солнца припекали, и своим бело-жёлтым сиянием напоминали сияние электрума лидийских монет. (Люблю в ландшафтную живопись вводить исторические аллюзии.) Знойный ветер, веющий мне в лицо, приносил запахи хвои и сосновых смол. Разве я о чём-нибудь думал? Скорей, я грезил. Со стороны шоссе до слуха иногда доносились далёкие звуки машин, этих созданий неразумной цивилизации. Древние греки уже при Солоне, а то и раньше, могли создавать машины, но избегали этого, так как интуитивно понимали, что деятельность последних будет катастрофична для обожествляемой ими природы. Примечательно, что сами понятия древнегреческого языка, с его образным логосом и эйдосами, были чужды для проектирования в понятия термины бездушной техники28. Ибо это не настоящее, не бытийное, призрачный фон механической суеты, железная поступь обречённых на медленное умирание планет. Нет веры к вымыслам чудесным, Рассудок всё опустошил. Солнце, злаки, венчики цветов. Это вечное. Настоящее. Это всё. А что свыше, то от лукавого. Можно поставить точку. Жирную! Жаль, чернилами уже не пользуются… Или всё же многоточие?.. Рука, поднятая к солнцу, будто просвечивалась насквозь, выделяя между растопыренных пальцев огненный абрис. Огненный, как цвет купальского папоротника или перья райской птицы. Всё же, видимо, о чём-то я думал. Думы вечерние. Сны суеверные. Пламя истлевших надежд… Зачем эти думы так печальны, так безрассудны? Сны, мечты, пустота. Тени прекрасной и воображаемой античности. Тени. И правда, тени. Мирчи Элиаде. «Миф о вечном возвращении», который я читал лет этак тринадцать назад. Истории больше нет? И трепетный зов Эвридики, И запах утробной земли, И всадников ясные лики, Лишь вспыхнув, исчезли вдали. Да. Античность. Миф о вечном возвращении. Аид уже выпустил Персефону из своей мрачной обители к её матери Деметре. Природа расцвела, и даже созрела, а в некоторых видах флоры уже презрела. Но радости у меня особой по этому поводу нет. Что это? Неужели душевная чёрствость, которую не смягчат даже слёзы?! Увы, нет! Ибо во мне царит пус-то-та! В груди. Что там? Метафорически это можно выразить так: треснутый глиняный сосуд, из которого ушла живая вода? Так бывает часто с романтическими натурами – с отсутствием её, женщины, в мире образовывается не меньше, чем вселенская пустота, которую ничто и никто не может заполнить: ни насекомые, ни птицы, ни животные, ни люди в белых халатах или без них. Зачем же, как нарочно, в этот вечер порхает удивительно много красивых бабочек? Чтобы меня дразнить видимой гармонией мира? Красота этого мира ничто, если нет гармонии в твоей душе. Если бы в душе царил лад, я полностью насладился бы видением этого красочного хоровода, где есть место и для Крапивниц, и для Лимонниц, и для Бархатниц, и для Павлиньего глаза, и для Траурниц, и для Голубянок. Может, они так хотели и меня вовлечь в свой хоровод? Очень может быть, учитывая моё праздно-безвольное сидение с опущенным лицом. Ведь, в самом деле, я не собирал ягод, не пас коз, наконец, не смотрел в оптическую трубку теодолита – первого признака начала какого-нибудь варварского строительства (ибо нынешнее строительство на лоне природы всегда варварство). Чем так бесцельно сидеть, уж лучше покружиться с ними в весёлом хороводе. Не беда, что нету крыльев – они научат летать и бескрылого, уже опровергшие собственным опытом поговорку, что рождённый ползать, летать не может. Сами же в облике гусениц, порой безобразных, существование своё влачили. Что меня сейчас способно окрылить? Только одно. Несмотря на то, что на дне своего сердца, как на дне глубокого колодца, я похоронил всякую надежду, я ещё пытливо вглядывался в сторону сосновой просеки, где я в первый день знакомства провожал Ирину. Вот я увидел силуэт – как затрепетало суеверное сердце! Его биение отдалось даже в голове, о которую можно бить пустые бутылки из-под водки или из-под мартини. Повторюсь. Всё дело вкуса. Но это, конечно же, была не она. Это выгуливала коз местная женщина, праведная Бавкида. Вон ещё вдали обозначились силуэты. Но это собирали землянику две девочки сёстры с сухопарым мужчиной в камуфляжной кепке, видимо, их отцом.
