Окруженный дворянами, воевода ехал по улице к съезжей избе. Необычное оживление царило кругом. Разбежавшиеся от владыки посадские, не смея собраться толпой, толкались по улице тут и там, сходились по трое, по четверо, что-то шептали, размахивая руками и споря между собой.
– Пусть в съезжую избу придут, – усмехнулся воевода. – Ты скачи, Сумороцкий, к Степану Чалееву да скажи, мол, я сотню стрельцов велел выслать к съезжей. У ворот караулы удвоить да глядеть, кто в город и из города ходит, а к царским житницам полета стрельцов поставить, – распорядился он, входя в съезжую избу.
Посадские не расходились с улиц. После того как воевода кричал и грозился, да еще велел писать имена, каждому было спокойней в толпе на улице, чем у себя в лавке или дома, где могли перехватать поодиночке.
Мало-помалу толпа опять начала стекаться воедино. Хозяйки с кошелками, бегавшие по городу в поисках очередей, стоящих у хлебных лавок, тоже вливались в толпу. Они были возбужденнее других и призывали грабить лабазы Федора Емельянова.
По улицам громко перекликались знакомцы, шутливо осведомляясь, туго ль подтянуты опояски.
Кто-то крикнул, увидя кучку толкующих хлебников:
– Что не торгуете, братцы, где хлеб?
– По всем городам, окроме как в нашем во Пскове, – откликнулся кто-то из хлебников.
– Чего же, купцы, вам не съездить? Привезли б – и богаты бы стали. Гляди, калашница Дунька себе привезла из Порхова воз муки – пекчи не поспеет. Ныне сына опять посылает…
Так возникла мысль в складчину перебить емельяновский торг: городские хлебники тайно стали обдумывать, где купить хлеба – в Порхове или в Опочке. Но во всем городе не находилось смелого среди торговых людей, чтоб открыто взял на себя борьбу с Емельяновым.
Бывший старшина хлебников Гаврила Демидов первым решился ехать в Опочку, чтобы купить там хлеба на общие деньги, собранные посадскими. Ему уже нечего было терять – он был и так разорен дотла, месть Емельянова была ему не страшна.
Опытный в хлебном торге Гаврила, уже одетый в шубу, поцеловал жену и детей, взял на руки грудную светлоглазую дочурку, когда внезапно дверь со двора в горницу распахнулась и в клубах морозного пара, тяжело дыша, ворвалась огромная растрепанная девка.
– Гаврила Левонтьич, – крикнула девка, – Васька Собакин приехал!
Девка сорвала с себя платок, скинула кацавею и оказалась знакомым кудрявым парнем.
– Иванка! – воскликнул удивленный Гаврила. – Отколь ты взялся?
– Что Кузька, не приезжал? Кузьки нету? Не знаешь ты ничего? Я от Васьки убег! Извет у него… у Собакина… Он ныне грозится весь город пытать, а в первую голову-де тебя да Томилу… Всех, мол, схватит сего же дни, кто извет учинил, и станет пытать и жечь…
– Гавря! Тебя пытать?! Боже ты мой, Гаврюша!.. Мыто куда же, Гаврила Левонтьич, мы-то? – запричитала в отчаянии жена хлебника.
Двое средних ребят, вцепившись в ее подол, испуганно засопели, часто моргая, готовясь заплакать, старший же, девятилетний мальчишка, молча, насупив брови, повис у отца на руке…
– Ишь, дурак, что наплел! – проворчал Гаврила Иванке, укоризненно кивнув головой на всполошенную семью, и старший мальчик при этом обдал Иванку презрительным взглядом.
– Ступайте вон, – мягко сказал Гаврила своим, а Иванку ткнул на скамью в угол. – Чего стряслось? Кузьки не было. Толком сказывай: как извет к Ваське попал?
– Брат Первушка ему продал, – с болью признался Иванка. – Кто мог бы помыслить…
– Гаврила Левонтьич, езжай ты из города ради Христа, скорее езжай, благо в дорогу готов. Сам бог тебя бережет! – высунувшись из двери соседней горницы, робко и умоляюще подсказала жена Гаврилы.
– Параша, голубка, уйди, не суйся, не то побью, – ласково, но полусерьезно погрозился Гаврила. – Нельзя мне ехать: как мир брошу? Раз извет у него, всем нам горой встать, а по одному он всех передавит.
– Петруша, – сказал Гаврила старшему сыну, – беги живее в Земскую избу к Ивану Подрезу, призови ко мне, скажи – скорым бы делом, не мешкав, бежал. А ты, Параша, к Томиле Иванычу, а я тут дочку понянчу.
– Иди, дочка, – нежно сказал он, взяв грудную девчонку из рук жены.
Пока жена и сынишка Гаврилы бегали за его приятелями, хлебник, как был одетый, готовый в дорогу, в овчинном полушубке и валенках, с младшей девочкой на руках шагал по избе, рассуждая сам с собой вслух.
– В ладный день сия весть приспела, – сказал он, – нынче дружно в городе, весь народ заодно. И на воеводу злы.
Из слов хлебника Иванка узнал все, что сегодня с утра случилось.
– Народ злобится против Федора, – заключил Гаврила, – другого случая не дождемся, чтобы его вместе с воеводой свалить, а сейчас мочно… Так-то, дочка! – воскликнул хлебник, взглянув в пухленькое личико девочки, которую держал на руках. – Надо ныне же, чтобы все с ружьем встали. Станем народу сказывать, чтоб хлеб не давать увозить к немцам, с того и почнем, а не то все равно всем загинуть…
В словах хлебника была последняя решимость.
– Весь город с собой подымем, – уверенно заключил он, словно в каком-то упоенье. – Ладно приспел ты, Иван, что я не уехал… Народу много на улице?
– Тьма-тьмущая! – подтвердил Иванка.
