– Да слышь-ка, Иван, – заметил хлебник сурово и сдержанно, – ты бы отца пожалел да всех своих: не сказывай на народе, что брат твой продал извет. Знаешь, народ какой, – скажут: «Оба яблочка с одной яблони…» И всему дому вашему пропадать, всю семейку каменьями закидают.
Почти год минул с той поры, когда Иванка пытался бежать от архиепископского холопства и был посажен на цепь. Год лишений, бродяжничества, борьбы за жизнь и свободу превратил Иванку из мальчика в крепкого, рослого юношу с темной пушистой тенью над верхней губой. Пришедший на зов Гаврилы Томила Слепой не сразу узнал его и засмеялся, узнав. Но было не до смеха: Гаврила, шагая по-прежнему с девочкой на руках, поведал ему и Ивану Подрезу, что стряслось и какая грозит беда.
– Мешкать не мочно, все пропадем, вставать надо! – заключил хлебник. – И время такое нынче, что город за нами встанет: с голоду все пойдут!..
– Всем пропадать, – согласился Иван Подрез, узнав, что извет псковитян в руках у Собакина. Подрез не склонен был бунтовать, но сегодня и он был напуган воеводой.
И Томила Слепой согласился с ними.
– Весь город! – в упоенье твердил хлебник.
– Город? – с сомнением переспросил Томила. – Не город, я чаю, – все города Московского государства! Всюду шитье такое, что только учни…
– Ну-ну, потише… Пошто же уж все государство! – остановил Подрез.
Иванка заволновался:
– Житье! Ух, житье! Насмотрелся я по дороге всюду – и в монастырщине, и в боярщине, и у помещиков, и в городах по базарам…
– Бывалый ты ныне у нас, Ваня, бывалый! – с добродушной усмешкой сказал Томила.
В это время вошел Михайла Мошницын.
– Гаврила Левонтьич, Томила Иваныч, беда! – воскликнул он. – Извет у Собакина. Хочет нас всех похватать!.. Надо бежать из города!
– Куды ж бежать-то, кузнец? – спросил Томила Слепой. – Пусть воевода бежит – не мы…
– Мятеж чинить хошь? – спросил удивленный кузнец.
– Мятеж не мятеж, а шкура одна на плечах – не овчинная шуба! – ответил хлебник…
Федор Емельянов сидел один, ожидая прихода Шемшакова. Филипп с утра уже раз пять забегал к хозяину и должен был теперь привести для беседы «верных людей».
Федор ждал. Выходить или выезжать сам он не решался, боясь обозленной толпы. Однако он был уверен в своей победе над псковичами, лишь бы Филька успел выполнить все поручения…
Подьячий вошел, когда уже начало смеркаться.
– Повсюду был, Федор Иваныч! – сказал он. – Да вот привел с собой двоих: Ульяна Фадеева, стрельца Чалеева приказа[158], – знаешь старика у сполошного колокола? – его сын; да подьячего Захарку Осипова. Вместе ли звать или порознь?
– Допрежь всего, Филя, скажи – что народ? – спросил Федор.
– Стоят у съезжей избы, выкликают: мол, пусть нас государь велит перевешать, а хлеба к немцам нам не давать! Сами, кричат, станем с ружьем у житницы! Федора, кричат, Омельянова затея во всем деле. Побить его!
– А что воевода?
– Сидит взаперти, вроде тебя, да мятный квас пьет, а ночью сбирается пыткой пытать посадских. Стрельцов послал имать кликунов по домам. Сына Василья на радостях для встречи при мне бранил всяким словом…
– За что?
– Опять за девок, – махнул рукой Шемшаков и осклабился.
Ухмылка его была противная: он показывал широкие розовые десны, и лишенные ресниц глазенки его словно покрывались каплями масла.
– С Васильем вышло чудно, – гыкнув, сказал Филька. – Схватил он пригоженькую девчонку на улице, а она как хрясь ему в рожу – он и с ног, а девка в бежки… Стали его холопья нагонять ее, а она их двоих побила, поваляла, да сама – в Завеличье по льду!.. Сказывают, парень был в девку одетый, а пошто одетый – кто знает! Так и ушла… А у Василья Никифорыча рожа синю-ющая…
– Замолчь! Попусту… Бя-бя-бя!.. – рассердился Федор, оборвав Шемшакова. – Хлеб из казенных житниц везут ли?
– Бросили. Мужики боятся: завелицкие их посулили в прорубь сажать, под лед.
– Сколь же свезли?
– С тысячу чети вчера, а ноне чети с два ста свезли да стали…
Когда Шемшаков говорил, тонкие губы его шевелились, как черви, и Федору стало противно.
– Кого, говоришь, привел? – нетерпеливо и резко спросил Емельянов.
– Осипова Захарку да стрельца старого приказа – Ульянку. Кого звать?
– Наперед стрельца, – приказал Федор, – да водкой его попотчуй.
Через минуту стрелец вошел и от порога закрестился в передний угол.
– Здоров, Ульян! – первый приветствовал Федор, чтобы оторвать его от молитвы.
– Здравствуй, Федор Иваныч, – поспешно поклонился стрелец, – пошто звал?
– По малину, – мрачно пошутил Федор и обратился к Шемшакову: – Дай-ка ему, Филя, заветного, малинового! – С этими словами Федор подал подьячему связку больших и малых ключей.
Подьячий открыл чуланчик в углу и достал янтарный кувшин и стакан. Тягучая струя малинового меда побежала в стакан и наполнила ароматом горницу. Стрелец поднял стакан.
– Чаша великого государя Алексея Михайловича, – сказал он, – чтоб он здрав был! – И стрелец выпил мед и утерся рукавом красного кафтана.
– Садись, – приказал Федор, – сказывай, как стрельцы думают.
