Погоня с шумом ввалилась в собор. Непривычно громко отдавались под просторным куполом пустой церкви простые голоса с обыденными, немолитвенными словами:
— Куды ж он схоронился?
— Ишь заскочил, как мышь в нору!
— Тут он! — крикнул Иванка из алтаря, куда вбежал вслед за князем.
— Тащи его к нам! Всем-то в алтарь негоже! — отозвались из толпы.
— Веду! — крикнул Иванка.
В алтаре послышалась возня, что-то упало, и через миг Иванка вывел окольничего из боковых дверей алтаря за длинную рыжую бороду.
Оба они были встрепаны и тяжело дышали. Лицо Волконского перекосилось от боли и злобы. Нарядная сабля его торчала у Иванки под мышкой. Сходя с амвона, Волконский выронил шапку. Кто-то поднял ее.
— Там грамотка. Грамоту выронил, эй! — окликнули сзади.
Волконский рванулся за грамоткой, но Иванка дернул его покрепче за бороду.
— Тпру, балуй! — прикрикнул он, развеселив окружающих и заставив пленника смириться.
Посадский парнишка поднял бумагу и подал. Иванка, не глядя, сунул ее за кушак.
Большая толпа стрельцов и посадских с копьями, рогатинами и топорами ждала их у паперти.
С Рыбницкой площади уже разносился голос сполошного колокола, собирая народ ко всегороднему сходу.
Когда в Земской избе обыскали Дохтурова, при нем нашли царский указ о том, как следует «смирять псковское мятежное беснование».
— «Дву человек: Томилку Слепого и Гаврилку Демидова казнить смертью, — читал с дощана на всю площадь Томила Слепой, — да четверых воров и пущих заводчиков по дорогам повесить, и тех воров имяны Мишка Мошницын, Никитка Леванисов — мясник да стрельцы Прошка Коза да Максим Яга. А остальных воров по сыску, колько человек доведется, велети в торговые дни бити кнутом нещадно да посадить в тюрьму… А для вычитки того нашего указу собрать на Троицкий двор к архиепископу Макарию дворян и детей боярских, стрелецких и казачьих голов, и казаков, и стрельцов, и земских старост, и посадских лучших и середних».
— А меньших, нас, не звали? — насмешливо крикнули из толпы.
— Меньшие не надобны — одни богаты нужны во советах! — отозвался второй голос.
— Эй, рыжий, сколь человек в тюрьму вкинешь да кнутьем бить станешь? — кричали Волконскому.
Иванка вынул из-за кушака записку, оброненную князем в церкви. В ней не оказалось ничего, кроме имен тех из псковитян, кто стоял поближе к Земской избе.
Народ потребовал читать и эту записку. Ее прочитал вслух с дощана Иванка. Кроме имен, уже названных в царском наказе, был длинный список.
— «…Стрельцы Никита Сорокоум, Муха, Демидка Воинов, два брата-серебряники Макаровы, беглый человек боярина Бориса Ивановича Морозова, портной мастер Степанка, казак Васька Скрябин, звонарев сын Истомин беглый владычный трудник Иванка, Георгиевский с Болота поп Яков, стрелец Иовка Копытков…» — читал Иванка.
Толпа грозила оружием, кричала при каждом имени своих лучших заступников. И только стрельцы да земские выборные охраняли окольничего от яростного гнева толпы.
— Кто тебе дал грамоту с именами? — спросил Гаврила.
— Неведомый человек пришел, дал грамоту да убег, — ответил окольничий.
— Не вракай, сказывай правду! — крикнул ему Захарка. — Сказывай лучше, князь Федор Федорович, кто тебе грамотку дал? Смотри, велит народ под пытку тебя поставить.
Волконский разорвал ворот и вынул золотой крест с груди.
— Вот крест целую: не знал никогда того человека раньше! — воскликнул он. — Не бывал я в вашей городе прежде. Никто мне неведом.
— По письму угадать можно, чья рука, — предложил Иванка.
— Кажи, — сказал Захарка, — я знаю все руки! — и взял у Иванки грамоту. Он долго смотрел на бумажку и вслух заключил: — Пустая затея! Письмо и письмо — на все руки схоже… Хоть на мою — и то! — И как бы для того, чтобы все осмотрели и убедились, он передал грамотку стоявшему у дощана в толпе стрельцу Ульяну Фадееву.
— А что же, может, и ты писал, недаром весь вечер стоял у дома, — серьезно сказал Иванка и тут только сообразил, что почерк казался ему все время знакомым. — Ты писал! — внезапно выкрикнул он.
Но народ принял это за шутку, и все кругом засмеялись. Засмеялся и сам Захарка.
— Уж не ты ли писал? — спросил он Иванку и подмигнул.
Но Иванка был уверен теперь, что почерк не чей иной, а Захаркин. Это были те самые хвостатые буквы, которые Иванка так ненавидел.
— Где грамотка? — крикнул он, подскочив к Ульяну Фадееву.
— Ему, что ли, отдал, — равнодушно кивнул стрелец на соседа.
— А я — тому, — указал тот еще дальше.
Иванка бросился спрашивать дальше, но грамотки не было: она пошла по рукам и пропала в толпе.
— Братцы, грамоту скрали! Захар писал, братцы! Ей-богу, Захар! — закричал Иванка в растерянности и отчаянии.
— Он у тебя лошадь, что ли, с конюшни свел аль невесту отбил? — с насмешкой спросил Фадеев.
— Может, ты сам написал, чтоб за Аленку помститься! — крикнул стрелец Сорокаалтынов.
— Неладно, Ваня, — кротко сказал Захарка, — ино дело наш спор за девицу, ино земски дела. Не путай!
Хлебник поднял руку, прерывая шум и крики.
— Скажи сам, князь, не сей ли к тебе приходил? — спросил он Волконского, указав на Захарку.
— Тот не молод был, — возразил окольничий.
