— Что я — вор?! — резко крикнул Гаврила. — Не хошь — не иди, хоронись к попадье под подол!
— Ты сбесился, Левонтьич! Два года, как матушка, царство небесно, скончалась… — жалобно бормотал поп, едва поспевая за быстрым шагом рослого хлебника.
Лошадь Гаврилы стояла взнузданная возле крыльца Всегородней. Мимо ехал какой-то пушкарь.
— Эй, пушкарь, дай-ка бате коня. У башни отдам! — окликнул Гаврила.
— Лезь, поп! — с усмешкой сказал хлебник, подсаживая его под тощий старческий зад в седло.
Они доскакали мигом.
Толпа стояла, тесно сбившись вокруг дощана, на который первым вскочил тонкоголосый и грузный Устинов и говорил с толпой. Гаврила услышал его слова:
— Как князек басурманский, правит Гаврилка! Не дело то, господа! К ответу злодея! Спрятался ныне. Заперся в Земской избе, в светелке, страшась народа. Мы кровь проливали, а он… — И вдруг на последнем слове Устинов осекся — он увидел хлебника. Вся площадь оглянулась по направлению взгляда Устинова, и все увидели, что тот, кого обвиняли в страхе, явился на суд народу.
— Дорогу Гавриле! Дорогу! — послышались восклицания вокруг.
При словах Устинова у Гаврилы перехватило дыхание волнением.
— Не надо, братцы! — махнув рукой расступившимся горожанам, тихо сказал хлебник, стараясь казаться спокойным.
Он осмотрел окружающих и, не заметив ни в ком вражды к себе, вдруг успокоился в самом деле.
— Братцы мои! Горожане! — выкрикнул он с седла.
И толпа повернулась в его сторону, явно предпочитая его Устинову.
— Я вас не страшусь! Вам правдой служу. Вы сами меня обрали, поставили к ратному делу, и я служу… — крикнул хлебник. — Никого не страшусь!.. — повторил он. — А крови Устинов не лил — все брешет, а вот моя кровь, коль хотят ее большие люди!..
Гаврила рванул застежки зипуна и показал свой бок, залитый кровью.
— Пуля задела, — сказал он. — Жалеешь, Устинов, что сердце она не достала? Не ты заметил!.. А воля твоя — ты бы не дал уж маху!..
Народ отозвался гулом, но хлебник остановил всех движением руки…
— И мне бы не жалко того, господа псковитяне, когда б от того не Устиновы нас одолели, а мы их… — сказал Гаврила. — А в том и беда, что устиновска сила взяла — дворяне, бояре да большие люди изменой какого-то пса в поле нас одолели, вот в чем беда! Да мыслят они, что и тут, на Рыбницкой площади, нас одолеют: раздор между нас учинят…
При слове «измена» грозный ропот прошел в толпе.
— Братцы, за что ж на меня поклеп! — растерянно крикнул Устинов с другой стороны площади. Он увидал, что побит противником. — Не за бояр, за город болею!.. — оправдывался он.
— Ты первый полез на поклеп! — возразили в толпе.
— Братцы, горожане! То был не последний бой! Опять поведу. Только, братцы, глядите измену лучше, — звал хлебник. — Кто кого на измене изловит, того не мешкав тащите во Всегороднюю избу, ко мне. Я под пытку поставлю.
— А как их узнать?! — выкрикнул голос.
— Нешто нам скажутся! — громко воскликнул второй.
— Скажу, как узнать, — ответил Гаврила. — Изменщики и боярские люди повинное челобитье составили. Приписи к челобитью сбирают. Кто припись с кого попросит, того и хватайте, уж знать — то боярский подсыльщик. Кто припись дал — тоже изменщик. Кто ропот сеет в народе — изменщик, кто розни в городе будит, тот боярский подсыльщик, кто уныние поселяет в сердцах, и тот сотворяет измену!..
Опять прошел гул в толпе.
Гаврила видел, что победил. Толпа окружила его. Жалкая кучка выборных из больших посадских и старых стрельцов одиноко стояла по ту сторону площади, оставленная и забытая толпой у двух селитряных дощанов.
— Гаврила Левонтьич, веди нас сейчас! Бояре побитых и раненых собирать не дают, из пищалей палят, — крикнули из толпы.
— Ночи дождемся, — возразил хлебник.
— Нельзя дожидаться, — ответил шапошник Яша. — Покойники терпят, конечно, а раненым каково под солнцем! Иные помрут!
— И то! — качнув головой, согласился Гаврила. — Попы поедут с крестом, и женщин пошлем. В попов да в женщин дворяне не станут, я чаю, палить… Посылайте-ка женок к Варламским, и я буду там…
— Едем, поп! — позвал он.
Он повернул коня с площади, и толпа устремилась за ним, оставив кучку выборных у дощанов.
— Ну чего, поп, страшился? — спросил Гаврила. — Мы с тобой правдой городу служим — народ правду видит! Вот тем бы бояться надо… Теперь не житье им… — добавил с усмешкою он, кивнув к Рыбницкой башне.
Гаврила вызвал к Варламским воротам архимандрита Мирожского монастыря, того самого, который поднял в Земской избе споры о монастырских служках, вызвал еще попов из Троицкого собора и из других церквей.
— Отцы святые! — сказал им Гаврила. — Мы кровь проливали за вас, а ныне вы послужите: убитых и раненых в стены собрать посылает вас город.
Толпа горожан стояла кругом. Среди них было немало таких, у кого в битве пропали родные, и попы не посмели перечить.
— А коли станут палить в нас? — несмело спросил мирожский архимандрит.
— Господь спасет праведных! — отозвался Гаврила. — Только назад в ворота не бегите — не впустим. Молитвы святые пойте да раненых собирайте. Бог милосердие наградит! А с пустыми руками входа в город не будет…
