— Тут лягу, на лавке сосну, неровен час, пойду иль поеду — и снова откроется рана… А ты по пути отдай наказ про пищали да про стрельца…
Гаврила достал из-за пазухи небольшую сулейку водки и опрокинул в рот прямо из горлышка, пошарив в кармане, нашел головку чесноку, нетерпеливо сорвал шелестящую пленку и захрустел долькой.
— Будь здоров, — произнес Захар.
Он повернулся к двери и вдруг нерешительно задержался, помялся и, запинаясь, спросил:
— Гаврила Левонтьич, дозволишь сказать?..
— Ну, чего?
— Земское дело.
— Земское дело всегда сказать можно. Сказывай. Сядь, — указал хлебник и приготовился слушать.
— Боюсь, побьют нас, Гаврила Левонтьич, — сказал Захар.
— Божья воля, как знать.
— Бог-то бог, да сам не будь плох! — возразил Захар.
— Верно, Захар. А в чем бы не сплоховать?
— Помощи себе добыть, — прошептал Захар.
— Отколе?
— Из Литовской земли… Только ты слушай, Гаврила Левонтьич, дай все сказать, коли начал, — заторопился Захар, зная, что часто Гаврила просто прерывает разговор, если считает его ненужным.
— Ну-ну, — поощрил хлебник, — послушаю. — Он допил водку из горлышка сулеи и продолжал шелестеть, очищая чеснок.
— Вот нас побили. Он сказывает, что, мол, опять побьет…
— Кто сказывает?.. — грозно спросил Гаврила, отбросив чеснок.
— Боярин Хованский в письме тебе написал…
— А-а, да… Зря хвастает, — возразил Гаврила и снова взялся обдирать шелуху с последней чесночной дольки.
— Не хвастает он, Гаврила Левонтьич, побьет! У него ратные люди обучены ратному делу, а у нас шапошники Яшки, подьячие Захарки да сапожники Еремки. Побьет, не хвастает. А надобно нам в Литву посылать, с тысячу человек ратных людей наймовать. Город наш крепок. Тысячу человек добыть, нас тогда не возьмешь руками! Станет Псков вольным, по старине…
— Ты сбесился! Как нам от Руси отложиться, — одернул Гаврила, — какие же мы русские будем, когда литовскому королю сдадим город!
— Да не литовцам! Сказывают — в Литве наш государь ныне; бежал и живет у литовского короля. Намедни сказывали печорские мужики с расспроса. Я сам писал. А сказывают, и он сам на изменных бояр станет рать наймовать. Кабы нам снарядити к нему на Литву послов. Без помоги с Литвы ведь побьет нас боярин…
— А ты не стращай-ка, ладно!.. — остановил Гаврила.
— Сказываю тебе не для страха. Смел ты, своей головы не жалеешь, да то твое дело, а ты бы чужие головы пожалел — пропадем: сначала Хованский побьет народу еще сот пять, а там приедут сыщики расправу чинить — еще сколь казнят, сколь кнутом посекут, сколь запытают!.. — разошелся Захар.
— Сказано, спать пошел! — крикнул хлебник.
Захарка выскочил вон…
Лежа раненным, Томила подолгу думал о судьбах Пскова и о своей затее поднять ополчение на бояр. Он понял, что в замысле земской войны ему оставалось продумать, что будет после того, как восстанет Москва да свалит бояр… Томила читал кое-что из истории греков и римлян, читал о республиках, знал рассуждения Платона, но никогда не додумывал до конца об управлении всей Российской землей. Сущее было порочно, все кругом нужно было ломать; единственный путь для ломки, какой он нашел, был великий бунт и земское ополчение всех городов. А что же после этого? Неясные очертания «Блаженных островов», Иванкина «Острова Буяна» и собственного «Белого города» маячили в каком-то тумане, но это было похоже на сказку.
Мечты о «праведном Белом царстве» давно уже маячили в мыслях Томилы, и не раз начинал он писать «Уложение Белого царства». Среди листков «Правды искренней» было написано с десяток набросков — то в виде описания путешествия в неведомую страну, то в виде рассказа о минувшем «золотом веке», то как беседа мужей, размышляющих о лучшем устройстве державы.
Листы «Правды искренней» Иванка сложил так, чтобы раненый летописец лежа мог сам доставать их с полки. Томила свалил весь ворох на стол и, выискивая, прочитывал лучшее из того, что было составлено им в течение жизни.
«А в том Белом царстве у того царя Правдолюба наместо боярской — Земская дума, а жалуют в думу от горожан, и крестьян, и от приказных — сами кого похотят, всем народом, большие и меньшие, — обирают от всяких званий мудрейших людей да кто совестью чист. Да Земская дума купно с царем городам и уездам воевод поставляет и во всем государством правит…
А случилось, был воевода Иван Неправый в городе Любомире, и тот воевода стал судить корыстью да хотел боярскую старину воротить, и того воеводу Земская дума приговорила казнити смертию, и голову отрубили… А по иным делам у них в Белом царстве смертельного наказания не бывало…
А воров наказуют позором. Сам раз видел в городе Бескорыстнове — татя, дегтем обмазав, да в пух валяли, а на спину доску весили, написав слово „вор“, да по городу на чепи водили, и в том ему было пущее наказание…»
