Хатин не было нигде. И она была везде. Все в этом мертвом пейзаже переняло ее скрытность, осторожную мягкость, тишину и упрямство. «Хатин», – шептал пепел, несясь по ветру и опускаясь на склоны. «Хатин», – шепелявил он, засыпая равнину.
– Ты слышишь, Арилоу? – лихорадочно пробормотал Феррот. – Твоя сестра, должно быть, еще жива. Гора по-прежнему говорит с ней. Все горы с ней говорят.
Изможденная Арилоу, спотыкаясь, вела их тем же путем, каким беженцы покидали Гиблый Город, вверх по склону долины. И вдруг она упала, точно потеряла сознание. Что бы кто ни делал, ее не могли поднять: она лежала подбородком на торчащем из пепла гребне. Усталость и разочарование застили всем взоры, и потому люди не сразу поняли, что это за гребень-то такой. Хребет двускатной, наполовину засыпанной крыши.
Через мгновение с нее уже сгребали пепел, вытаскивали обломанные балки, черепицу. Джейз кликнул людей, и к ним с равнины поспешила подмога. Наконец показался башмак, потом еще один; копать стали быстрее, пока не обнажили крохотное тельце. Хатин съежилась, словно постаралась стать как можно меньше и никого не беспокоить.
Прокса нашли совершенно случайно. В тот миг, когда рухнула половина крыши, он бросился к маленькой попутчице и оттолкнул ее, приняв на себя всю тяжесть удара. Джейз заметил торчащие из-под завала рядом с Ха-тин бледные пальцы, и тогда уже разгребли остальные обломки. И если среди членов «Возмездия» нашлись такие, кто узнал его и захотел бы оставить погребенным… Сочли, пожалуй, что лучше такие слова предавать забвению.
Хатин всем напоминала ребенка из пепла: белая и неподвижная. Такую тронь неосторожно – рассыплется. Наконец она обрела спокойствие и ангельскую отстраненность сестры; лицо ее, покрытое пеплом, будто напудрили толченым мелом – как и Арилоу по официальному случаю. Но Феррот стер пепел, обнажив румяную смуглую кожу, начал лить воду ей на сжатые губы, пока та не потекла в нос, заставив Хатин громко чихнуть. Феррот упал на спину и завыл, ибо чистая радость, как и чистая боль, не заботится о том, как выглядит и звучит.
Когда же догадались проверить живчик Прокса, то оказалось, что и его сердце бьется.
Дурное выдалось время, чтобы оставаться Минхардом Проксом. Половина острова хотела свалить на него вину за все, другая ждала, чтобы он сказал, как быть дальше. Все хотели ответов. Ответы же, которые у него были, счастья никому не доставили.
«Имела место колоссальная и страшная ошибка, и совершил ее я. Леди Арилоу и все хитроплеты невиновны. Смерти хитроплетов от наших рук – это убийства. Те, кто истребил жителей деревни Плетеных Зверей и убивал прочих невинных хитроплетов, должны быть найдены и преданы суду. Хитроплетов, сосланных на Фермы-убежища и в тайные трудовые лагеря, следует освободить. Хитроплетов, у которых отняли дома, следует обеспечить жилищем. Я прослежу, чтобы все было исполнено, и, поскольку основная тяжесть вины лежит на мне, после предстану перед судом.
Замыслившие убийство Скитальцев и заведомо ложное обвинение хитроплетов должны быть найдены. Они убивали, боясь, что Скитальцы расскажут о пробуждении вулканов. Испугались, что если мы не начнем осваивать горы, то наступит голод. Они были правы. Голод начнется. Если мы не сделаем того, что сделать следовало годы назад, – заберем земли у мертвых».
Возмущались неистово. Прокса заклеймили святотатцем, убийцей, хулителем, смутьяном. Но что с ним могли поделать? В конце концов, кто установил связь посредством курьеров на птицах – вместо сорочьих хижин? Прокс. Кто прямо сейчас устраивал голубиную почту и распределял припасы? Прокс. Кто собрал дружины, чтобы искать и ловить бандитов, теперь, когда не стало Скитальцев? Прокс. И кто работал с последней живой Скиталицей? Прокс. Ждать подобных деяний от Шквальной Гавани смысла не имело.
Потому он оставался на свободе, пусть и ненавидимый многими. Он привык, что в лицо летят камни, что когда он входит, голоса стихают, что ему разбивают окна. Его хотели даже убить, и не раз, но по некой причине ни одно покушение не удалось. Человек, засевший на крыше и метивший Проксу из пистолета в сердце, отчего-то свалился и, пролетев два этажа, разбил себе голову. Двое, что ворвались к нему с топорами, почти сразу же вылетели вон с размозженными макушками. Глядя через окно спальни им вслед, Прокс как будто разглядел третью фигуру – та неслась за убийцами; фигура была огромная и на бегу ей по спине хлестали дреды, а в руке была дубина с шипами.
Плясунья пропала вскоре после того, как нашли Хатин и Прокса, прихватив с собой Джейза и многих переживших поиски мстителей. Подумав немного, Прокс рассудил, что лучше будет записать их как «пропавших во время событий, сопряженных с извержением Копьеглава». Солгал он не сильно.
