Остров дальтоников полностью

Представляется, что C. micronesica отличается от остальных саговников не только морфологически, но и с точки зрения биохимии и физиологии. В этом растении содержится больше канцерогенных и токсических веществ (в частности, циказина и БМАА), чем в других изученных саговниках. Таким образом, употребление в пищу саговников, безвредное в других местах, может представлять опасность для здоровья на Гуаме и Роте, то есть эволюционное образование новых видов может стать причиной появления новых болезней у человека.

Я медленно и осторожно иду по густому подлеску, чтобы не наступить на лежащую ветку, не сломать и не потревожить какое-нибудь растение, — вокруг такая тишина, такой покой, что мне кажется, будто любое вмешательство и даже просто присутствие чужака может рассердить и обидеть лес. На ум приходят слова, сказанные Томми: «Всю жизнь меня учили очень осторожно ходить по джунглям, чтобы ничего не потревожить и не разрушить… Я отношусь к растениям как к живым существам. Они обладают силой, могут наслать болезнь, если ты не будешь выказывать им свое уважение…» Лес поразительно красив, но «красота» — слишком простое слово, оно передает лишь эстетическую сторону восприятия, но не может выразить чувство мистического благоговения.

Такие же ощущения я испытывал в детстве, когда лежал в саду под папоротниками или с замиранием сердца проходил через железные ворота Кью. Он был для меня не просто ботаническим садом, нет, в нем также было что-то мистическое. Отец однажды сказал, что слово «парадиз» означает «сад», и написал четыре буквы (пе реш далет самех), из которых сложилось слово «пардес», по-еврейски — «сад». Но сады Кью или Эдем — это не самые подходящие места для такой метафоры, потому что первобытность сейчас не имеет ничего общего с человеком, а относится к чему-то древнему, исходному, к началу всего живого. Здесь лучше подошли бы слова «первозданное», «возвышенное», ибо они указывают на царства, далекие от человеческой морали, заставляющие нас заглядывать в безмерные глубины пространства и времени, где прячется начало и происхождение всего сущего. Теперь, когда я брел по саговниковому лесу на Роте, мне казалось, что мои ощущения на самом деле изменились, словно мне открылось новое измерение времени, позволяющее чувствовать тысячелетия и эпохи так же непосредственно, как минуты или секунды[107].

Я тоже живу на острове, который называется Нью-Йорком, окруженный блистательными творениями человеческих рук. Тем не менее каждый июнь как по расписанию крабы-мечехвосты выползают из моря на берег, спариваются, откладывают яйца, возвращаются в море и медленно уплывают прочь. Мне нравится плавать в заливе рядом с этими крабами; они не возражают, равнодушные к моему присутствию. Они выползают на берег, спариваются и откладывают яйца так же, как делали их предки с времен силурийского периода, в течение четырехсот миллионов лет. Как и саговники, крабы-мечехвосты — модели грубые и крепкие, они сохранились, выжили несмотря ни на что, проявив удивительную устойчивость. Увидев на Галапагосах гигантских черепах, Мелвилл написал в «Очарованных островах»:

«Эти мистические создания произвели на меня впечатление, которое я едва ли смогу выразить словами. Мне казалось, что они выползли из-под основания мироздания… Великое чувство, внушаемое этими существами — это чувство эпох, без дат, но с ощущением вечности».

Такое же чувство внушают мне крабы, каждый июнь выползающие на набережную Нью-Йорка.

Ощущение глубинного времени приносит с собой ощущение покоя и отчужденности от шкалы обычного времени, суеты обыденной жизни. Созерцание вулканических островов и коралловых атоллов, блуждание по саговниковым лесам на Роте, внушает мне непосредственное ощущение невероятной древности Земли, медленных непрерывных процессов, в исходе которых появляются и начинают жить новые формы живых существ. Стоя здесь, в джунглях, я чувствую себя частью какого-то огромного и безмятежного целого, испытываю ощущение исконной принадлежности, чувствую, что я дома, что я вернулся в родную семью, в общество древней Земли[108].

Наступил вечер. Томми и Беата отправились искать лекарственные растения, а я сел на берегу и принялся смотреть на море. Саговники спускаются почти к самой кромке берега, и весь он усеян их гигантскими семенами и плотными оболочками яиц акул и скатов. Оболочки похожи формой на печенья-гадалки. Легкий ветерок шелестит в листве саговников и поднимает рябь на воде. Крабы-привидения и манящие крабы, весь день прятавшиеся от жары, выползают из укрытий и снуют по берегу. Слышится заглушающий все другие шумы звук накатывающих на берег волн. Эти волны накатывают на берег миллиарды лет, с тех самых пор, когда суша поднялась из вод. Древний шум волн успокаивает и гипнотизирует.