«Сколько ни экономь, все равно всему приходит конец»,– подумала Саша, аккуратно сжимая в кулаке хрупкий грифель, оставшийся от карандаша. «Что я напишу сегодня? «Его нет уже третий день. Сегодня сама лазила за фруктами. Не смогла очистить. Ела с кожурой».
С охапкой хвороста подмышкой Саша шла на запах жареного мяса, который вызывал слюну и будил воспоминания из прежней жизни: о «шашлыках на природе». «Какие ароматные галлюцинации», – подумала она.
Перед глазами всплыл, проступив сквозь тьму островной ночи, её маленький сад на даче: справа три яблони, слева вишня и слива, в спину дохнуло тепло кирпичных стен дачного домика, впереди сарай с вечно открытой дверью, а в дальнем правом углу – мангал с горящими углями. «Что же я остановилась? Сейчас угли прогорят». Саша пошла к мангалу. Вдруг в ореол света из темноты вошла мужская фигура. Саша снова остановилась. Сад исчез, а шашлычный дух стал просто запахом жареного мяса. «Да,– подумала Саша,– могла ли я себе представить…»
Аша хозяйничал возле костра: то поправлял угли, то поворачивал шипящие от жара окорочка несчастного олененка.
«Как ты мне надоел со своей показухой. Знаю, сейчас все начнет играть в твоих руках. И соли из плошки ты возьмёшь столько сколько надо, ни больше, ни меньше. Я всегда что-нибудь пересолю. Но ты – нет. Эта твоя чертова выдержка и чутье. Я видела недавно, как ты стоял за деревом и подсматривал за мной, когда я купалась. Сначала я хотела подразнить тебя, сделать несколько красивых движений руками, как делал Девеш Мирчандани в своих танцах. Но передумала. Во-первых, не умеешь – не берись, а во-вторых… зачем? шанти, шанти».
Но сегодня не было привычного театра: ни полёта тонких пальцев, ни артистичных поз и жестов.
– Проходи, не стесняйся, – произнес он тихо.
– Я люблю, когда Вас нет рядом. Это выглядит загадочно. – Сказала она и присела к очагу.
Вечер был влажный и душный. Мясо медленно жарилось на углях. Кое-где на нем уже появилась коричнево-черная горелая корка, а где-то оно ещё розовело, капало и шипело, когда поворачивалось к жару. Угли то алели, то покрывались мертвенным белёсым пеплом, и Аше приходилось раздувать в них жизнь, помахивая мятым клочком пестрой бумажки. Получалось плохо.
– Прихожу – костер почти погас. Ни хвороста, ничего в Вашем хозяйстве нет. Еле разжёг. Бумага глянцевая, плохо горит. Но газета – это другое дело…
Саша сначала не поняла, о чем он говорит, а потом увидела, что из костра на неё смотрят и улыбаются глаза «Молодого, красивого, гордого», а рядом догорает кусок индонезийской газеты. Саша вскричала:
– Мои стихи! Кто Вам дал право?! Дикарь.
Она хотела его ударить так сильно, что не смогла в себе собрать такую силу и только вяло шлепнула его по спине.
– Это жертвенный костёр и агнец на нем.
– Вы пожертвовали тем, что Вам не принадлежит.
Аша продолжал ковыряться палкой в пепле.
– Для кого ты это пишешь? Кто это будет читать? Нет читателя – нет текста. Нет зрителя – нет актёра.
– Там были мои стихи. Там я.
– А рядом я, – Аша ткнул палкой в нос «Молодого и гордого».
Они замолчали. По ночному небу тяжело двигались тучи, то скрывая, то снова являя месяц и звёзды. Ночь, от которой ждали прохлады после жаркого дня, не принесла облегчения, а покрыла лбы испариной и начала своей духотой и чернотой выворачивать души наизнанку.
– Почему я не вспоминаю Аню?
– Аня это кто?
– Аня – это моя дочь. Я тебе рассказывала, но ты не помнишь.
– Не помню.
– У тебя два ответа: «понятно» и «не помню».
Интересно, это у меня такая защитная реакция организма или просто я плохая мать?
– Не знаю.
Давно забывший про мясо, Аша обхватил руками голову, и это напомнило ей их первую встречу, когда он сидел на песке и качался из стороны всторону.
– Я, наверное, слишком эмоционален, но в один из вечеров я втер в себя пепел Голи. Я хотел, чтобы она была в каждой поре моего тела. Чтобы в жару выступала с испариной и охлаждала меня, а в холод защищала своим покровом.
Тогда в пещере, когда ты встретила меня, я вспомнил, как назывался последний проект Голли, и мне стало жутко. Он назывался «Остров». Она придумала его для меня, но не рассказала, о чём он будет. И теперь я думаю, что это она благословила меня на всё это. Или прокляла? За что ты со мной так, Голи? Я – твоё создание. Ты ведь сама сделала меня таким! Конечно, не без моего согласия. И участия.
Я виноват. Я виноват. Я всегда виноват!
Но только я не думал, что когда-нибудь скажу такое: как я отпускаю тебя, так и ты отпусти меня. Я хочу жить.
– От этой духоты можно просто сойти с ума. Я так… не могу подобрать слово… раздражена? Этот чертов английский язык! Я не чувствую себя собой, когда произношу эти слова. Я прошу тебя, говори мне всё, что угодно, только не на английском!
Аша бросил горсть песка в огонь. Потом вцепился в землю, словно желая сдержать её, и тяжело и медленно заговорил на хинди, в паузах продолжая бросать песок в огонь.
– Что ты делаешь?
