— Ничего, — отвечает Губерт. — Ничего, но в Магдебурге — лучше. Мы до Эрфурта в Магдебурге жили. В Эрфурте меньше одного года, а все остальное время в Магдебурге. Там у нас хороший отряд был, и вообще там лучше всего было. Мы всегда играли на речке, на Эльбе, на лугах.
— Родился ты тоже в Магдебурге?
— Нет. Я родился в Виттенберге. Это тоже на Эльбе.
— Повидал, значит, немало.
— Да. Но Виттенберг я совсем не помню.
Снова раздаются смешки, и одна девочка говорит:
— Он тогда слишком маленький был, совсем крошечный. — У всех девочек такой вид, как будто им очень хочется поиграть с маленьким Губертом, погладить и потискать его…
— А ты всегда такой хорошенький был? — спрашивает другая. — И волосы всегда пушистые?
Губерт не знает, куда ему деваться.
— Что за глупые вопросы! — корит их Лариса, но никто не верит, что она всерьез, и поэтому она сразу же спрашивает: — Знаешь что, Губерт. Тебя надо в совет отряда выбрать.
— Меня? Я же… — и Губерт умолкает.
— А вы как считаете? — спрашивает Лариса.
Девочки кричат наперебой:
— Губерта в совет отряда!
Губерт пытается возразить. Девочки кричат еще громче, не дают ему слова сказать.
Разве так готовят выборы в совет отряда?
Дома, на Старом Одере, все было по-другому: за несколько недель, задолго значит, всем давали поручение: «Стефан, ты достанешь мел. Тассо, ты будешь рапортовать вожатому отряда. Тереза Гертнерс принесет бумагу и будет писать протокол». Все было точно рассчитано и распределено. А когда входил вожатый отряда — это был их учитель Вайлер, — отряд был готов к рапорту: все в белоснежных рубашках, галстуки аккуратно завязаны, волосы причесаны. И после рапорта никто не кричал. Куда там! Вожатый Вайлер был ведь помешан на дисциплине. «Увидел бы он этот отряд, — думает Стефан, — с копыт бы свалился. Правда».
Ну, а как же Лариса? Лариса зажала уши ладонями, шутя, конечно, — она ж сама кричит, как все остальные, чего ж тут говорить! Мальчишки сидят тихо, девочка из Дрездена — тоже, глаза у нее испуганные, и Губерт медленно опускается на свое место. И тоже молчит.
И вдруг — шума как не бывало! Лариса только крикнула: «Кончайте!» Но и тишина, наступившая вдруг, еще полна веселья, лица девочек раскраснелись.
— Ну, знаете! — Лариса возмущена. — Ну и разошлись же вы! — Затем она спрашивает Губерта: — Ты готов войти в совет отряда?
Медленно, очень медленно Губерт поднимается. Какое-то мгновение он смотрит на Ларису, потом на девчат, опять на Ларису, а уж когда делается совсем тихо, говорит:
— Я гидрант открутил.
Что, что? Что он такое сделал? О чем это он?
Губерт? Губерт гидрант открутил?
— Не могу я, — шепчет Губерт. — Не могу. Я гидрант открутил.
Тихо по-прежнему, но уже чувствуется — сейчас разразится смех: ха-ха, Губерт гидрант открутил! Не Стефан, а Губерт!
А ведь Губерт тоже здесь был, когда Стефан признавался. В понедельник это было, перед строем, можно сказать. Может, этот Губерт чокнутый?
— Сядь, пожалуйста, — говорит Лариса. В эту минуту она очень серьезная и раздавшийся было смешок усмиряет одним движением руки. Скрестив затем руки, она смотрит на Губерта. Нет, он сказал правду, не выдумывает… — Если это был ты… — продолжает Лариса.
— Да, я.
— Если это был ты, почему же тогда Стефан говорил, что это сделал он?
Губерт молчит, Стефан тоже, но один из мальчишек, Парис Краузе, выкрикивает:
— Губерт сдрейфил! Я в воскресенье их обоих вместе видел. Видел, как Губерт удирал. Сдрейфил он.
Стефан рванулся было с угрозой вперед, но тут же сел: оба кулака подпирают подбородок, взгляд уперся в спину Марио Функе.
— Я спрашиваю только двоих, — говорит Лариса, — Стефана и Губерта. Я жду. Говорите.
— Ну и пожалуйста! — говорит Стефан. — Мы вместе открутили.
— Вместе — это уже лучше. — Лариса улыбается. — Но кажется, Губерт не согласен с тем, что ты сказал?
— Честь и хвалу — себе одному! — выкрикивает правый Функе, Марио значит.
Смешки, шушуканье. Губерт косится в сторону Стефана, очень осторожно, только чуть-чуть, только пока он видит кончик носа Стефана. И нос этот очень сердит.
— Я сам открутил и удрал. Испугался очень, — говорит Губерт.
Парис Краузе оборачивается, Марио Функе оборачивается — оба торжествуют. Лариса останавливает их взглядом.
— Вам-то что надо? Он сказал правду. Он поборол свой страх.
На секунду Губерт поднимает голову. Лариса продолжает:
— Да, да. Губерт преодолел свой страх, и мы рады этому, хотя сам он сидит мрачнее тучи.
— Он все еще боится, — говорит Аня Ковальски.
— Ты считаешь, он боится?
— Еще как! — выкрикивает Парис Краузе, хотя его никто не спрашивал.
— Ты-то куда лезешь! — обрывает его Аня. — Вы лучше Стефана спросите.
Стефан слышит свое имя: Аня его произнесла, и это рождает в нем странно-счастливое чувство. Аня произнесла его имя! И он знает, что она сейчас смотрит на него, смотрит, как Тассо, из-под челки своим спокойным взглядом: ты скажи, скажи, дорогой.
Разве Губерт все еще боится?
Ну как — боится он или нет?
«Боится, — решает Стефан. — Да, Губерт все еще боится, но я этого не скажу. Не скажу перед всеми этими…»
Пионеры ждут. Ждут и смотрят на него, и тогда он говорит:
