Вбив на панели код, она идет по тоннелю в волнорезе. Там сыро и темно, впереди, в дальнем конце, маячат огни. Эти стены никогда не внушали ей ничего, кроме ненависти. Она никогда не могла избавиться от ощущения, что тоннель соединяет два совершенно разных мира, и каждый раз страшилась того, что может ждать ее на противоположном конце.
Прямо сейчас там вырастает силуэт, от вида которого она замирает на месте. Что-то огромное, массивное. Заполнив собой все пространство и загородив тусклый свет пристани для яхт, оно с пугающей скоростью двигается к ней по тоннелю, из которого теперь нет выхода. Но, подойдя ближе, Мерседес видит перед собой Пауло, огромного Пауло с Джеммой на руках.
— Открой! — кричит он.
Мерседес бегом возвращается обратно.
Пауло пинком открывает ворота.
Подождав пару минут, она слышит изумленные крики собравшейся на набережной толпы и идет дальше.
«Ненавижу тебя.
Я тебя ненавижу. Тебе место в аду. Я ненавижу тебя, Мэтью Мид. И всегда ненавидела, хотя только теперь поняла почему».
У «Принцессы Татьяны» в гавани есть собственный эксклюзивный причал, расположенный у самого подножия канатной дороги и в стороне от остальных — подальше от посторонних глаз. Это место она ненавидит. Вместе со всеми его яхтами — совершенно одинаковыми, выстроившимися в ряд точно так же, как в ее представлении должны выстраиваться дома в городах.
«Ненавижу их. Всех ненавижу. Они отняли у меня дом. Мы тысячу лет не покорялись захватчикам. Эти люди — такие же захватчики, хоть и пришли с бриллиантами, жемчугами и рабочими местами».
На мостике и в иллюминаторе горит свет, однако других признаков жизни нигде не видно.
Мерседес перевешивает на левую руку сумку-холодильник — ее прикрытие на тот случай, если на борту повстречается Филипп, — и открывает калитку к трапу. Затем тихонько ступает на сходни и замирает, когда они принимают ее вес. Чувства ее так обострены, что ей кажется, будто сходни тяжело провисают под ней, хотя в действительности они всего лишь слегка покачиваются.
К ней никто не выходит, новые огни на яхте тоже не зажигаются. Мерседес поднимается на палубу.
Как же ей здесь все знакомо. В ее жизни это уже третья «Принцесса Татьяна», но точно такая же, как две предыдущие. Все до последних деталей, включая планировку, мебель и всевозможную безвкусицу, которая призвана облегчить наслаждение жизнью, — все осталось таким же. Все то же самое, только более современное. Юношеские фантазии о жизни богатого мужчины, застывшие во времени, как муха в куске янтаря. Даже золоченый якорь, и тот никуда не делся, все так же стоит рядом с дверцей трапа — его перетаскивают на каждую новую яхту со старой, как сверкающую бронзовую фигуру с носа корабля. Напоминание о том, с чего он начал. Напоминание о том, чьи жизни он загубил.
«Я ненавижу тебя, Мэтью Мид».
Проскользнув на лестницу для персонала, она спускается во внутренние помещения судна. Если пробраться в душную каюту для прислуги, где над кроватями повсюду следы скотча, которым ее жильцы приклеивают фотографии любимых и близких, служащие им отрадой в одиночестве ночей, там ее точно никто не найдет.
Хотя до ворот пристани для яхт от «Ре дель Пеше» без малого две сотни метров, из наблюдательного пункта в спальне Робин сразу же замечает его. Крупный мужчина. Насколько он крупный, она понимает, только когда видит, что груз в его руках — это другой человек. Он идет в сторону ресторана, толпа расступается перед ним, как библейское Красное море, и на миг ей кажется, что в его руках кукла-переросток. Нагая марионетка. Но потом она видит, что «кукла» хватается за него, как тонущий за прибрежные скалы, с видом перепуганного ребенка прижавшись головой к груди. В следующее мгновение она видит копну растрепанных кудряшек, покачивающихся на ходу, затем длинные худые руки и ноги. В то же мгновение какая-то частичка ее естества — та самая пуповина, которая так и не порвалась, — подсказывает ей, что она видит свою дочь.
Робин выкрикивает ее имя, но сама себя почти не слышит.
Он несет ее дочь, как мешок муки, подхватив под коленями и под мышками. Девочка хоть и в сознании, но едва понимает, что происходит. Ее голова безвольно свесилась, будто ее ничего не держит. Она плачет.
Сбежав по лестнице, Робин видит, что Ларисса уже открыла дверь на улицу и теперь жестом просит ее отойти. И хотя каждый нерв в ее теле призывает броситься к своему ребенку, она прижимается к стене ресторана, освобождая им путь.
Ларисса хватает шаль и набрасывает ее на диван. Джемма в жутком состоянии: пот, сопли, кровь, слезы, застарелый аммиачный запах. Что-то натерло ее лодыжки и запястья так сильно, что из них сочится кровь, губы растрескались и распухли.
Когда Пауло нежно, будто боясь разбить, кладет ее на диван, она сворачивается калачиком, подтягивает колени к подбородку и прижимает локти к бокам. Ребенок, пытающийся вернуться в материнскую утробу. Нагой, грязный и весь в синяках. Робин заламывает руки, дожидаясь своей очереди.
Мужчина отходит назад.
