Он явно только что из Татьяниной каюты. От воспоминаний у Мерседес внутри все сжимается. Он болен. Иначе и быть не может. Пытать до смерти юную девушку в окружении милых безделушек своей дочери, которой уже стукнуло сорок? Животное, которое любуется собой в зеркало, когда снимает своих «друзей».
Некоторые животные не поддаются лечению. И всем будет лучше, если их просто уничтожить.
«О господи, как же я была слепа. Она лазила по нему, как маленькая обезьянка, плюхалась к нему на колени, он вдыхал аромат ее волос, а мне все было невдомек. Но откуда же мне было знать? Ребенком ты знаешь только то, что можешь представить. А странное поведение ровесников списываешь на дурной характер. Тебе даже в голову не приходит, что за этим может стоять что-то еще. Это при том, что для меня, девочки, родившейся и всю жизнь прожившей на этом острове, Миды и вовсе представляли собой одну большую аномалию. В них все было совершенно иным. Я никогда не видела такой мир раньше. Но когда тебе двенадцать лет, как понять, где заканчивается нормальное „другое“ и где начинается совсем „другое“.
Сейчас она для него уже слишком стара, это точно. Дело в этом? Может, ее единственная цель в жизни — сохранить его благосклонность? Может, у нее нет другого выхода и она, чтобы не потерять его, вынуждена потакать его гнусным делам? Его и его дружков, а со временем — и их детей. Приглашать их сыновей и дочерей, которые беспечно отводят взгляды ради наследства или дома вроде того, в котором им довелось вырасти? Девочек воспитывают так, чтобы они вышли замуж за Мужчину Наподобие Папочки, а потом из поколения в поколение передавали наследственные пороки.
Но хотя бы у нас с Феликсом не было детей».
— Да не знаю я! — визжит он. — Кто-то! Я же сто раз ей говорил! Снова и снова. Нужно постоянно менять персонал! Не давать прислуге времени затаить обиды! Вот к чему это приводит. А она держит эту экономку уже хрен знает сколько лет. Подцепила ее в детстве. Да. Нет, ее уже нет. Больше я не знаю ничего. Если долбаная Татьяна сама запустила данайцев, то пусть сама и разбирается…
Голос уплывает куда-то на корму и поднимается по ступеням кают-компании. На миг перед кают-компанией мелькает его волосатая лодыжка.
— Фу. Триполи. Надо же было. Я знаю. Да-да, но там такой бардак, что договор об экстрадиции не стоит даже бумаги, на котором его напечатали. Пока они успеют оформить документы, я уже буду в самолете. Да, прости, Джефф, но здесь я бессилен. Деньги вернутся на твой счет на следующей неделе. Что? Ну конечно же, господи, отследить платеж будет нельзя. Ты считаешь меня безмозглым идиотом? Да, отель «Аль Махари». Да знаю я, знаю. Не говори. Но хотя бы выпить смогу…
Он спотыкается о ступеньку и ругается. «А он и правда набрался, — думает она. — Это хорошо».
Она тихонько поднимается по лестнице для прислуги.
Стоит замечательная ночь, какая бывает только на море. На кормовой палубе горят огни, но взгляду Мерседес, укрывшейся в тени, доступны мириады звезд. Луна зашла, и водная гладь теперь отливает маслянистой чернотой. Яхта на полной скорости мчит в Ливию, вздымая форштевнем белую пену.
Далеко-далеко за кормой в ночи горит одинокий огонек, маленький и неутомимый. Слишком маломощный, чтобы не отставать, он все равно упорно следует за ними в кильватере.
Феликс. Только бы это был Феликс. С этой яхты только один путь — за борт, — но там, в этих водах, ей будет очень и очень одиноко.
До нее вновь доносится голос Мэтью. Он все еще орет в телефон на кормовой палубе. В иллюминатор она мельком видит на барной стойке наполовину опорожненную бутылку виски. Отлично. Мэтью, конечно, старик, к тому же страдает ожирением, но с ним трезвым
