Незнакомка качает головой. Находит, что ей было нужно, и вытаскивает из сумки лист бумаги.
— Нет. Она пропала. Десять месяцев назад. Недавно мне стало известно, что она могла отправиться на Ла Кастеллану. На праздник. — Она протягивает листок и добавляет: — Ей семнадцать.
— Сочувствую, — благожелательно отвечает Мерседес, берет листовку. Делает вид, что смотрит на нее, хотя на самом деле проверяет, не пригорело ли мясо. — Вам, должно быть, сейчас нелегко.
— Я подумала… Может, вы куда-нибудь это повесите? Там есть номер моего телефона. Может, ее кто видел. Может, она сама зайдет сюда…
Ее перебивает посетитель:
— Долго еще?
Грубиян.
— Все блюда,
— Да, я обязательно туда схожу, спасибо вам.
Незнакомка уходит.
Мерседес сует бумажку в карман передника и собирает питу нетерпеливому клиенту. Потом обращается к следующему в очереди:
—
После темноты и толп на улицах «Медитерранео» похож на рай, полный света и прохлады. Он из той категории мест, на неброские манящие двери которых — подчеркивают интерьер и скрывают посетителей от глаз прохожих — Джемма смотрела всю свою жизнь. Снаружи, мечтая попасть внутрь. Стеклянная стена ресторана перегораживает конец улицы, недвусмысленно заявляя: «Здесь вход только к нам. А если мы вас не пустим, то вам негде будет спрятаться от стыда».
По обе стороны от входа стоят два крепких парня в темных костюмах и черных очках. За дверями вестибюль: сияющие белые стены, выложенный голубой марокканской плиткой пол и небольшая стойка, за которой средних лет господин в смокинге. Сам ресторан надежно скрыт за высокой оштукатуренной стеной. Джемма видит лишь блеск хрома и стекла да вентиляторы на потолке, а за ними — таинственный бархат ночного неба.
«Интересно, я когда-нибудь привыкну к этому?» — размышляет она, когда при их приближении швейцары распахивают перед ними створки, каждый со своей стороны. Пол, хоть и кажется скользким и твердым, как камень, явно обработан покрытием, придающим устойчивость подошвам и каблукам туфель, и благодаря этому она ступает уверенно впервые после того, как они вышли из машины. На миг лицо метрдотеля принимает какое-то странное выражение, напряженное и немного испуганное, а рука тянется куда-то под стол — наверняка нажать кнопку, как думает Джемма. Но уже в следующее мгновение он успокаивается и улыбается:
—
— Нью-Йорк ужасен, Маурицио, — отвечает Татьяна, внешне ничуть не тронутая таким обращением. — Я так рада вернуться. Но сколько сегодня народу!
— Это точно, — благодушно отвечает он, — с каждым годом все хуже и хуже.
Кто-то выходит из-за стены, скрывающей ресторан. Старик, наряженный так, что напоминает жиголо. Джинсы с отутюженными, как острие ножа, стрелками; изумрудная шелковая рубашка, расстегнутая до пояса; волосы, тронутые сединой и замазанные гелем так, чтобы скрыть проплешины; и усы, похожие на кусок ковра.
—
— Серджио, — отвечает Татьяна, милостиво подставляя ему щеку для поцелуя. — Как вы?
— Хорошо. Но я несчастен, когда с нами нет вас.
За спиной тихонько хихикает Ханна, и Сара тут же щиплет ее, заставляя замолчать.
— Почему вас так долго не было? — продолжает он. — Вы же знаете, что без вас Ла Кастеллана пуста! Проходите, прошу вас. — Он опять разводит в сторону руки, приглашая их внутрь, и добавляет: — Вы даже не представляете, сколько народу сегодня о вас спрашивало.
Как только двери открываются, на них обрушивается лавина доверительных разговоров. Звукоизоляция потрясает. Татьяна плавно вышагивает впереди, а Серджио порхает вокруг нее, изображая различные фигуры с видом мима перед королевой. Метрдотель улыбается, улыбается, улыбается — и с легким наклоном головы его роль отыграна. Стоит Татьяне скрыться из виду, как от его улыбки не остается и следа. Когда мимо проходят девочки, он оценивающе оглядывает каждую из них с головы до ног, раздевая глазами, и даже не пытается этого скрыть.
