— Это и есть правда, дорогуша!
Хор отрицаний.
— Скажи правду, Кристина, иначе мы не будем играть.
На лице девушки чуть проступает серьезность.
— Ладно. Раз так, то Джамал. Мне нравится Джамал.
Опять поднимается хор голосов, на этот раз одобрительных. Джамал с показным видом теребит галстук.
— Когда подойдет моя очередь, я точно выберу действие, — говорит он, подмигивая Кристине. — Так, а теперь наша новенькая. Правда или действие?
Ее застали врасплох. Такого она не ожидала. «Выбрать правду нельзя. Мне просто нечего сказать. Они все такие утонченные. Стоит им узнать, какая скучная на деле моя жизнь…»
— Действие, — отвечает она.
— Вторая жена, — говорит Мерседес.
Шок прошел, и игра даже начинает ей нравиться.
— Правильно, — отвечает Татьяна. Она указывает на женщину, лицо которой застыло благодаря неуклюжей пластической хирургии, и ее кожа натянулась так, что она с трудом может открыть глаза.
— О-о-о. Даже не знаю.
На некоторых третьих женах явно заметны следы стараний специалистов, но эта точно перещеголяла всех остальных. Губы у нее выглядят так, будто ее ударили, а волосы сухие, как прошлогоднее сено.
— А вот это, — говорит Татьяна, раскачиваясь взад-вперед в кресле, — особенно трагичный образец первоженства. Это первая жена, которая не желает сдаваться без боя. Либо так, либо это пластика-из-мести. Хотя я уверена, что все же первый вариант.
— Но почему? Зачем так с собой поступать?
— Ох, боже, — отвечает Татьяна. — Порой эти ребята просто обожают, когда их жены выглядят так, будто пережили пожар. Придает им значимости.
— А твой отец? — спрашивает Мерседес. — Он тоже в поиске?
У Татьяны застывает лицо. Не моргая, она переключается с одного экрана на другой.
— Только через мой труп, — говорит она. — Ой, смотри-ка, вот интересный экземпляр.
С порога разносится рев:
— Татьяна!!!
Они подпрыгивают на месте. Татьяна роняет пульт. На пороге стоит Мэтью Мид — раздутый, как людоед.
— Какого черта ты здесь делаешь?! — орет он.
— Я только...
— Господи!!! Ты что, совсем, на хрен, сбрендила?
— Прости меня, папочка.
В ее голосе слышится непривычная покорность. Она забивается в кресло, как побитый щенок.
Мэтью тяжело вваливается в комнату и грозно нависает над дочерью.
— Никогда так больше не делай! — вопит он. — Ты слышишь меня? Сюда никому нельзя! Никому! — Он поворачивается к Мерседес. — Проваливай. Черт подери, пошла вон отсюда, мелкая сучка! Забудь, что ты вообще видела эту комнату.
Мерседес в ужасе. Таким она его никогда не видела. Ни разу не видела, чтобы он орал на Татьяну, которая, судя по всему, не на шутку потрясена. Его зубы оскалены, а глаза превратились в две узкие щелочки. Как змея перед броском. Мерседес кивает и начинает подниматься со стула. Но рука величиной с окорок обрушивается ей на плечо и вдавливает обратно в сиденье.
— Ты никогда не видела это место, — вдалбливает он ей, — и даже не догадываешься о его существовании.
Мерседес энергично кивает.
— Я не шучу, — продолжает он. — Если я когда-нибудь услышу о нем от кого-то, то точно буду знать, что рассказала о нем ты, Мерседес Делиа.
Татьяна, застыв на месте, не сводит с отца глаз и тяжело сглатывает.
— Я могу тебя уничтожить, — говорит Мэтью. — Помни об этом. Тебя и всю твою семью… — он щелкает пальцами, — вот так! * * *
Лариссе невесело. Она выдержала пять минут разговора со святым отцом, испытывая мучительную неловкость, поэтому, когда он откланялся, чуть не расплакалась от облегчения. А после его ухода только съела кучу странных канапе и улыбалась, пока у нее не заболели щеки.
Оказывается, чтобы улыбаться незнакомцам, нужно соблюдать некий этикет, которому ей еще предстоит обучиться, в противном случае они поспешно ретируются с потрясенным выражением на лице. От непривычно высоких каблуков у нее болят ноги, в платье на запах и с распятием на шее она чувствует себя полной дурой и всей душой желает побыстрее вновь оказаться в ресторане, где она хозяйка. Где можно говорить с кем угодно и, улыбаясь, видеть, что тебе отвечают тем же.
«Ненавижу все это, — думает она. — Завтра весь город обрушится на меня с расспросами о том, как все прошло, и что я им скажу? Моя семья меня бросила. Красноречивое свидетельство того, что я для них значу».
Она мысленно расточает проклятия. Машина приедет за ними лишь через несколько часов. В голову приходит мысль: «Если бы не эти идиотские туфли, я просто пошла бы сейчас домой. А так я застряла здесь». Ларисса запихивает в рот пару профитролей с крабами, запивает их шампанским и думает: «Я даже не люблю шампанское. У меня от него всю ночь будет пучить живот».
Она идет к стеклянной двери в сад. Он роскошный, полон зелени. Там должно быть восхитительно и свежо. Не той механической прохладой, что здесь. Если бы только можно было... Да пошли они все к черту.
Ларисса открывает дверь и выходит в ночь. А когда закрывает ее и за спиной резко обрывается треск привилегированных разговоров, из груди вырывается облегченный вздох.
