Надо было слышать, как это сказано: с каким презрением и гадливостью. Минуту назад я в глубине души безнадежно мечтал о том, чтобы снять с Юны-Вэл биопласт и она была бы моей. Но стоило ей сказать это вслух —
— Зря ты так, — вымолвил я, чувствуя, что надо уходить, что еще немного — и голос задрожит от обиды и от любви, с которой я ничего не могу поделать. — Я просто люблю тебя… и ничего не жду… и не требую.
— Вот и оставь меня в покое. — «Бывший навигатор» развернулся ко мне. В глазах полыхнул зеленый огонь, доставшийся ему от Чистильщиков. — Убирайся. И не смей соваться ко мне… — он удержался от грубости, — со своими нежностями. Пошел!
Я задохнулся. Юна-Вэл не могла такого сказать. Это Джон Сильвер, которого она играет. И эти злые слова — нарочно, чтобы я разлюбил ее и не мучился.
— Я все равно тебя люблю, — прошептал я.
Дурным голосом взревел Мэй. В небе мелькнула белая вспышка, шарахнула ударная волна, вода из реки плеснулась на берег.
Отгрохотало эхо. Мэй не заходился в неистовой ругани, как в прошлый раз, а со «стивенсоном» наготове оглядывал небеса. Похоже, он надеялся, что черные гадости попрут косяком и он изведет их чохом. Хэндс и мистер Смоллет остались у глайдера, а Рейнборо кинулся к нам.
— Кто вызвал гадость?
— Уж не я. — Точно знаю: сердце у меня не рвалось, как в тот раз, когда Юна-Вэл была в коме.
Сильвер промолчал, опустив глаза.
— Что случилось? — требовательно спросил пилот.
— Мы с Джимом слегка повздорили, — объяснил «бывший навигатор».
— И только? — Рейнборо не поверил. — От горя здесь никто не умирал?
Меня осенило: Юна страдает, когда ей приходится отмахиваться от меня и гнать прочь. Она может сколько угодно изображать злобную стерву, но ей плохо от этого, плохо!
— Ни единая душа не умирала, — заявил Сильвер. — Скорей всего, гадости по протоптанной дорожке к нам легче пошли.
Рейнборо нахмурился.
— Что я должен сказать Алексу? Гадости приваливают, когда им в голову взбредет? Или их влечет милая и нежная дама по имени Юнона-Вэлери?
У Сильвера шевельнулись желваки на скулах. Он ничуть не походил на «нежную Юнону-Вэлери».
— Скажешь, что после комы я неадекватно реагирую на мир. Когда Джим явился ко мне со своей щенячьей привязанностью и пришлось послать его к черту, мне было его жаль.
— Не пойдет, — возразил я, порядком задетый словами о щенячьей привязанности. Что за щеняча такая? У нас на Энглеланде щеняч не водится. — Жалость — это оружие
— Тогда скажи, — Сильвер всерьез рассердился, — что я до слез обидел милого и нежного Джима, и пусть Александр потом бьет мне морду.
Рейнборо махнул рукой и ушел. Я собрался за ним, но «бывший навигатор» вдруг принялся разуваться, явно собираясь в воду.
— Куда это ты? Мэй не разрешает в реку лазать.
Сильвер и ухом не повел. Закатал штаны выше колен, скинул куртку, рубашку и шагнул в прозрачную, лишь кажущуюся темной на фоне песка, воду. Все замечавший Мэй без стеснения заорал, что он о Сильвере думает; он ведь не знал, что в воду лезет дама. «Бывший навигатор» прошел два шага и ухнулся по бедра. Мэй много чего ему пожелал. Сильвер изогнулся, опустив руку в воду, и вытащил со дна нечто скверное и косматое, с чего ручьем текла вода пополам с песком. «Бывший навигатор» прополоскал добычу и понес ее на берег.
Бдительный Мэй тут же направился к нам.
— Что ты приволок? Родного братца небесной гадости?
— Ты угадал. — Сильвер расправил мокрую вонючую добычу и положил на реденькую травку. — Это же Птица, господа.
— Ты шутишь? — я с недоверием рассматривал пучок слипшихся тусклых перьев. Ничуть не похоже на сростки сверкающих самоцветов, что водились на Энглеланде.
— Сухая она будет покраше. Заблестит. — Сильвер стянул намокшие штаны и принялся их отжимать.
Мэй нагнулся над выловленным утопленником, я присел рядом на корточки. Ну и пакость.
— С чего ты взял, что это Птица?
— Иной живности на Острове Сокровищ нет… кроме той, что в Римском парке. Но те сюда бы не забрались.
Я пропустил меж пальцев опахало первого махового пера, привел в порядок его смятые, расцепленные бородки. Может, оно и заблестит, но нет и намека на то волшебное ощущение, за которое на Энглеланде перья Птиц ценились дороже человеческой жизни. Нужно, чтобы Птицы сами в волнении сбрасывали перья? Видимо, да.
— Алекс! — окликнул Мэй. — Иди глянь. Вот точно: гадостин братец, — проворчал он, морщась от вони. — Такое и в лагерь тащить неприлично. А уж хорошим людям показывать и вовсе грех.
— Ты не прав, — заявил «бывший навигатор», одеваясь. — Грех был бы, если б мы показали ее сквайру. То-то бы он воодушевился.
В отсутствие сквайра тухлая Птица не воодушевила никого. Народ больше заинтересовался тем, откуда она взялась — одна-единственная — и как угодила в реку.
Я снова пощупал трупик. Перья да косточки.
— Скорей всего, она погибла от голода. Здесь нет корма — ни жуков, ни мушин.
— От слабости свалилась в воду? — с сомнением предположил Рейнборо. — Хотела напиться, но…
