Я вытащил из пакета бутылку с коньяком и протянул ее Боамбо. Обжигающая жидкость забулькала в его горле. Арики посмотрел на него с легким удивлением — он впервые видел стеклянную бутылку, — но прикинулся равнодушным. Боамбо зацокал языком, может быть, нарочно, чтобы показать главному жрецу сколь вкусна жидкость в этой чудной бутылке. Арики не вытерпел, выхватил у него бутылку и отпил только один глоток. Коньяк понравился ему, и он отпил еще один глоток, потом еще один. Нет, этот напиток не походил на малоу. И кокосовое вино очень, очень приятно, но содержит совсем мало алкоголя: сколько бы его не пить, голова остается трезвой. Листья бетеля, которые туземцы жевали вместе с ядрами кенгаровых орехов и маленьким кусочком извести, тоже не дурманили головы. А это питье словно разливается по всему телу и быстро опьяняет человека. Если хлебнешь чуть побольше, искры сыпятся из глаз. Арики зачмокал губами и несколько раз повторил: «Тацири! Тацири!»
«Дело налаживается», — подумал я и начал уговаривать вождя и главного жреца, не откладывая, поехать на большую пирогу, чтобы собственными глазами посмотреть на все чудеса, о которых я им говорил, попробовать других, еще более крепких, напитков и уже тогда решать судьбу Смита. Разумеется, оба отказались, но я очень настаивал. Если они поедут на большую пирогу, то получат много подарков от третьего пакеги. Чего они боятся? Ведь вчера Зинга была уже на яхте, и ничего плохого с ней не случилось. А третий пакеги не сойдет на остров, если его не пригласят лично. Да, да, они должны сами договориться с ним о подарках, ибо все эти чудные вещи в пироге принадлежат ему.
Первым согласился Боамбо, а немного погодя — и Арики. Он порядочно хлебнул, и язык у него заплетался. А человеку, выпившему больше положенного, море по колено.
Мы сели в пирогу и отправились на яхту. Поднявшись на палубу, Арики начал робко оглядываться вокруг. Все, что он видел — высокие мачты, такелаж, белые вентиляционные раструбы, иллюминаторы, окованные медью, погнувшиеся от кораблекрушения перила, толстые стекла над машинным отделением, — все его удивляло и в тоже время пугало. В этой незнакомой для него обстановке он вдруг отрезвился. Я поспешил в каюту Смита предупредить обоих англичан, чтобы они приготовились к встрече гостей.
— Сейчас же пригласите их, сэр! — вскочил Смит, выронив от волнения сигару. — Неудобно заставлять ждать таких высоких гостей.
Когда Арики и Боамбо вошли в кают-компанию, на столе уже находилось несколько тарелок с холодными закусками: консервированные курица и телятина, икра, сардинки, бутылки с коньяком и вином и даже бутылка шампанского. Смит опять расщедрился, что с ним, вероятно, случалось и в Англии, когда приходили знатные гости. Позже я понял причину его щедрости. Капитан мне рассказал, какой кошмар пережил Смит, пока я был в селении. Стерн нарочно рассказал ему, может быть, уже в десятый раз, о тех ужасах, которые мы пережили на острове, когда нас посадили в хижину, как дикари плясали вокруг нас, как размахивали деревянными копьями, пока наконец одного за другим, не бросили в океан. У плантатора от страха дрожали губы, лицо потемнело, так мне рассказывал капитан, — а когда я его упрекнул, Стерн начал оправдываться: «Признаюсь, некрасиво его пугать, но я хотел отомстить как-нибудь за огорчения, которые он мне причинил, когда я был капитаном его яхты».
Теперь пришел конец кошмару. Главный жрец и вождь были гостями Смита, и он приглашал их, с глубокими поклонами, к столу.
Арики и Боамбо были поражены обстановкой на яхте. Никогда в жизни они не предполагали, что существуют пружинные кровати с мягкими одеялами и сетками от комаров, кожаные канапе и кресла, в которых человек тонет, столы с белыми скатертями, «онамы» из фарфора и бокалы из хрусталя, серебряные ложки, вилки и ножи, ковры, туалетные принадлежности и много других вещей. Арики осматривался и был, видимо, ошеломлен. А когда случайно увидел свое отражение в большом зеркале, он испуганно отскочил и спрятался за спиной Боамбо, словно встретился лицом к лицу со злейшим врагом. Правда, в молодые годы он, наверно, любовался собой в стоячей воде, но с тех пор прошли десятки лет, и старость незаметно наложила свой разрушительный отпечаток па его лицо: оно было сморщено, как кора высохшего дерева. А как себя держал Боамбо, когда увидел свое отражение в зеркале? Он выпятил грудь, самодовольно усмехнулся, как будто хотел сказать: «А, каково? Я еще не стар, кожа на лице не сморщена, как печеное таро, и тело у меня еще сильное».
Смит, раньше не любивший быстрых движений, сейчас был подвижен как угорь — накрывал на стол, потчевал гостей и мотал головой, как лошадь, которая отмахивается от мух:
— Прошу, ваше преосвященство... Благоволите, ваше высочество...
— Он держится, как лорд в Букингемском дворце, — ядовито заметил капитан.