Трехтысячное южное человечество еще не пробудилось ото сна, ни одна хребтина с характерными наростами не мелькала среди хижин. Президент почесал в голове, но и там ничего не нашел. С южной стороны селения донесся рев рано проснувшегося осла. Президент посмотрел на солнечные часы у своих ног. Пора было человечеству приниматься за работу. С подобающим величественным видом он спустился по тропинке, ведущей к селению, постукивая жезлом по камням и продолжая думать о своих недавних сновидениях. Этот сон очень уж часто стал мучить его – особенно после ковша-другого маисовой.
Президент вышел на площадь. Посередине возвышался шест с привязанным к нему небольшим металлическим бидоном; его нашли триста лет назад среди других вещей в лодке предков, точнее говоря – последний из трех прадедов завещал его вместе с лодкой сыновьям и дочерям, а последняя из двух прабабок оставила им еще блестящий желтый браслет и пару сережек из того же металла. Браслет и серьги висели там же, над бидоном, и раз в год южное человечество исполняло на этом месте религиозный обряд, то есть становилось в круг, горланя песни, и прыгало вокруг шеста. Сейчас браслет и серьги красиво поблескивали в лучах утреннего солнца, но президент не удостоил их взглядом. Он размахнулся и начал колотить жезлом по бидону. Резкий звон разнесся над селением, заглушая шум прибоя.
Из хижины повыскакивали полуголые мужчины и женщины; почесывая выступы на спине, они сгрудились вокруг президета. Голые ребятишки, продолжая свою вечную возню, стали носиться с оглушительным визгом. Еще пять или шесть ослов подняли рев, и это окончательно разбудило человечество.
Двое министров – пропитания и войны – прибыли с некоторым опозданием, уважительно поздоровались с президентом и застыли в ожидании его распоряжений. Их ломало с похмелья. Особенно скверно выглядел министр пропитания – он не только выпил лишнего, но вдобавок объелся супом из моллюсков и крокодильей вырезкой с гарниром из кактусов; обжорство было самым большим недостатком государственного мужа, но президент смотрел на него сквозь пальцы, ибо сам грешил этим. Гораздо больше, и не зря, раздражала его сдержанность и скромность военного министра, слишком напоминавшая молчаливый упрек.
Когда южное человечество в полном составе столпилось на площади, президент поднял жезл высоко над головой и бросил клич:
– Дорогое мое человечество! Вперед к трудовым и боевым подвигам! Кактусоводы – налево! Воины – направо! Половина баб и детей будет плести рогожки и делать горшки, а другая половина отправится за моллюсками! Крокофермерам забить, выпотрошить и освежевать двадцать голов крокодилов – ведь завтра ночь Восьмого полнолуния, то есть Огненного вихря, и человечеству не грех и попраздновать… Вот так! Принимайся за работу, милое человечество, в бой, дорогие бойцы! Живо ко мне погонщика с ослом!
Человечество мигом разделилось, сформировав отряды в соответствии с приказом. Каждый знал свое место и обязанности, так что распоряжения президента имели, скорее всего, лишь ритуальный характер. Министр пропитания возглавил отряд женщин и детей, потому что дисциплина там хромала на обе ноги, а министр войны построил своих солдат – три сотни дюжих молодцов – и встал перед ними.
– С каким отрядом отправится Ваше достоинство? – обратился он к президенту.
– Конечно же, с моими славными бойцами! – ответил президент и, взгромоздившись на осла, приказал погонщику вести его во главе колонны.
Осел затрусил вперед, а бойцы затопали босыми пятками по каменистой земле. Они шли в ногу, как все солдаты на свете, но рассчитавшись по одному, чтобы длинная колонна выглядела более внушительно. Полуголые, с рогожкой на бедрах, они отличались от прочих представителей человечества лишь тем, что носили у пояса каменный нож, а на шее – крокодилий зуб на веревочке, знак воинского достоинства. Но шагали они твердо и четко – ими, несомненно, могли бы гордиться предки, три века назад вызвавшие Большой Огненный вихрь.
Колонна продвигалась на север по тропинке, бегущей среди кактусовых плантаций. Солнце припекало все сильнее, и не будь у всех широкополых сомбреро из прибрежной травы, многих хватил бы удар.
