Побывать на Цейлоне, поехать на Цейлон… Еще так это звучало, как что-то нереально далекое, недостижимое. Но с 1948 г., после того как Цейлон сбросил колониальное иго, рухнул вековой барьер, ограждавший этот остров от нашей страны. Советско-цейлонские отношения быстро стали теплыми и дружественными. Весной и летом 1957 года в СССР побывало несколько групп цейлонских граждан, в их числе члены туристского клуба учителей.В ответ на этот визит группа советских учителей и научных, работников в 1958 г. вылетела в Коломбо.Данная книга написана одним из участников этой поездки и представляет собой путевые записки географа, раскрывающие облик природы Цейлона и некоторые стороны его культурной и экономической жизни.[Адаптировано для AlReader]
М., Географгиз, 1959
Московский январь 1958 года не был ни слишком морозным, ни чересчур вьюжным. Но все-таки нас окружала настоящая русская зима. Трудно было представить себе, что всего несколько дней пути отделяют нас от вечного лета экваториальных широт.
Впрочем, какое там несколько дней! Половину пути мы проделаем на реактивной птице ТУ-104; она молниеносно домчит нас до Ташкента, и, если дальше рейсы всех самолетов будут согласованы, мы можем достичь к Коломбо даже за сутки. Это казалось уже чем-то совсем фантастическим. Поражала и самая реальность, осуществимость путешествия на Цейлон, и такая неожиданная «близость» этого острова.
Пройдет пяток-десяток лет, и подобные рейсы станут обычными. Но сейчас непривычность, удивление во многом определяли настроение всей нашей группы. Кстати, большинство из нас впервые летело и на ТУ.
Мы в уютном салоне самолета. Молоденькая бортпроводница, еще не вошедшая в свою роль, смущенно сообщает пассажирам о высоте и скорости предстоящего полета и неожиданно заявляет:
— В Омске будем через три часа.
Пассажиры охнули. Неужели мы сели не в тот самолет? Но девушка, еще сильнее смутившись, поправилась:
— Ой, простите, в Ташкенте через четыре. Это мы чаще на Иркутск летаем, запутаешься…
Отчетливо представилось, как уже через немногие десятилетия такая же стюардесса выйдет из кабины астронавта к пассажирам звездолета и нечаянно перепутает Марс с Венерой, а потом скажет: «Запутаешься тут — в этих планетах…»
Вылетели под утро, в четвертом часу, в полной тьме, так что никаких впечатлений ни о быстроте взлета, ни о скорости и высоте полета не осталось.
Рассвело неожиданно быстро — ведь мы мчались навстречу солнцу. Взглянув вниз, удивились — под нами расстилалась казавшаяся бескрайней тайга непонятного угрюмо серого цвета. Не над Сибирью ли все-таки мчит нас вагон-ракета?
Еще десяток минут, и рассвет снял все сомнения. Посветлевшая «тайга» оказалась поверхностью высокого слоя облаков, скрывавших исполинским одеялом от наших взглядов землю. Почти без зари взошло пунцовое солнце (над землей оно встало уже давно, а мы видели второй его восход — над верхней облачной сферой). В лучах света ковер облаков оказался не серым, а снежно-белым.
Многие из нас летали над облаками на обычных самолетах, видели тучи у себя под ногами с высоких вершин. Нередко поверхность облачных груд клубилась странными куполами, зияла провалами, и все же это были привычные облака, лишь наблюдаемые в несколько необычных ракурсах. Но эти верхние, видные с границ стратосферы, уже не выглядели облаками. Они расстилались от горизонта до горизонта сплошным пологом, как снежный материк. Это была Антарктида облаков, изрытая бороздами, взмохренная сугробами и застругами: клочья пара причесаны струями ветра, размежеваны на правильные гряды…
Как странно — путешествие почти под экватор началось… картиной Антарктики!
Ташкент вследствие тумана не принял нас. Зимняя слякоть, вполне обычная для среднеазиатских пустынь, нам, конечно, показалась весенней.
Самолет, прилетевший за нами из Ташкента, легко перенес нас через ребристые отроги Гиссара.
И вот уже под крылом Аму-Дарья, граница родной страны, и сразу за рекой — полоса пустыни Адели-Туркоманд с мертвой зыбью барханов. Сюда, в этот негостеприимный вестибюль Афганистана, переплеснулся крайний восточный «залив» Каракумов.
В полосе предгорных оазисов Афганского Туркестана видны дороги, поля, сады, сбросившие на зиму листву, буроватые пятна глинобитных, поселков. Различаем ленту трансгиндукушского тракта. Оставляем под собой костистые гребни передовых цепей Гиндукуша, очень похожие на наш южнотуркменский Копетдаг.
Впереди должен был бы уже сиять сам гигант Гиндукуш, но; увы, там толпятся груды облаков и устилают горы выше 3000 метров тоже сплошным пологом. Одни из самых сухих гор Земли — у них даже вечный снег лежит из-за недостатка влаги, не ниже 5000 метров, и надо же было именно на день нашего перелета набиться сюда с запада этим массам влажных туч!
Забираем выше, летим над облаками на высоте четырех-пяти километров, а под нами огромным сводом лежит, устлавший всю громаду гор, слой серо-белой ваты. Страшно даже представить себе, какие невидимые нам кручи, утесы и пропасти торчат и зияют под этим внешне мягким пологом пара.
Борт-проводник рекомендует надеть кислородные маски, и часть пассажиров облачается в них, чтобы не почувствовать дурноты в разреженном воздухе. Самолет достиг уже высоты шести километров — мы выше Эльбруса! На ТУ кабина была герметичной; там горная болезнь никому не грозила, а тут уже чувствовалось, как прилила кровь к голове, как застучало в ушах.
