— Но, конечно же, ничего не случилось. С тех пор я пыталась звонить ему дважды, а сегодня утром они заставили меня прождать двадцать минут, и я все равно с ним не поговорила. Я знаю, в полиции все очень заняты, но это не повод просто от меня отмахиваться. Я понимаю, что он в тюрьме, но он в тюрьме не за убийство Кимберли, вот в чем дело, и именно это для меня важно. Вы это понимаете, мисс Брюэр?
— Доркас. Конечно, понимаю. — Она наклонилась вперед, не снимая руки с колен, и посмотрела Мэрион не просто в лицо, а прямо в глаза. И ее собственные глаза, глубокие, карие, засветились сочувствием и теплотой.
— У них есть такие дела, которые называют холодными, — возможно, вы слышали об этом. Это словосочетание часто фигурирует в криминальных сериалах по телевизору — это значит только то, что преступление совершено много лет назад, его так и не раскрыли, но у них закончились улики и…
— Идеи.
Доркас улыбнулась.
— В общем — да. Они перестают работать над этими делами, но они их не закрывают… они не могут, пока кого-нибудь не арестуют и не осудят и этого человека не признают виновным. Даже если подозреваемый мертв, его все равно могут признать виновным, и тогда дело закроют.
— Хотелось бы мне, чтобы он был мертв. Ужасно так говорить?
— Думаете? Есть очень большая вероятность, Мэрион, что он убил вашу дочь. Я бы, наверное, говорила то же самое. Я с трудом могу себе представить, как вы себя чувствовали все эти годы. Разумеется, у полиции всегда очень много работы, и у них каждый день появляются новые дела — но убийств среди них на самом деле не так уж много. Раскрывать их — это их долг. Сколько уже прошло — четыре года?
— Почти пять.
— Пришло время им вернуться к этому делу и рассмотреть его еще раз. С тех пор случилось многое.
— Например?
Доркас посмотрела на нее довольно неопределенно, но потом все-таки сказала:
— Новые техники изучения улик. — Это достаточно впечатлило Мэрион Стилл.
— Но что мы можем сделать… Что вы можете сделать?
— Я думаю, нужно призвать полицию к ответу, напомнить им о Кимберли, заново рассказать общественности всю историю целиком и привлечь к ней всеобщее внимание — думаю, это сослужит вам неплохую службу. Они не любят, когда их выставляют в дурном свете, понимаете? Им точно не нужна плохая реклама, но странно их в этом винить. И вот у них появится шанс доказать, что они не только на словах могут осуществить то, что пообещал вам старший констебль… Давайте вдохнем новую жизнь в вашу историю.
«Я НЕ УСПОКОЮСЬ, ПОКА НЕ ДОБЬЮСЬ СПРАВЕДЛИВОСТИ ДЛЯ МОЕЙ КИМБЕРЛИ».
Миссис Мэрион Стилл пытается бодриться, предлагая мне чай и кусочек прекрасного имбирного пирога в своем светлом, безупречно ухоженном семейном доме в благоустроенном районе Лаффертона. На каминной полке стоят часы с улыбающейся рожицей, на мягком диване — подушки «Здесь спит котик» и «Остерегайтесь свистящих раков». На миссис Стилл голубой кардиган, ее волосы идеально уложены. Но когда я заглядываю в ее глаза, я вижу там грусть, а рядом с часами на полке стоит фотография милой девушки, лицо которой сияет жизнью и смехом.
— Да, — говорит ее мать, взяв фото в руки и передавая его мне. — Это моя красавица Кимберли. Кто мог забрать у нее жизнь? Кто мог сделать такое?
Но, хотя она и задает этот вопрос, она точно знает ответ.
— Ее убил Ли Рассон, — твердо говорит она. — Он сидит в тюрьме за убийство двух других девочек, и полиция знает, что мою Кимберли он тоже убил, все знают. Но они говорят, что у них недостаточно доказательств. — Ее лицо ожесточается, хотя в глазах сверкают слезы.
Когда я спрашиваю ее, достаточно ли, по ее мнению, сделала полиция после убийства Кимберли, она уклончиво отвечает:
— Они очень упорно работали, в этом я уверена. Они все старались, ведь в итоге Рассона посадили за другие убийства, верно? Может, они считают, что этого достаточно — ведь он сел в тюрьму на пожизненный срок, так что… — Она наливает нам обеим еще по чашке чая, и я снова смотрю на фотографию ее дочери. — Но я просто хочу спросить: почему они не могут начать заново? Почему не могут сделать шаг назад, все еще раз перепроверить? Я знаю, что с этим покончено, но я читала про убийства, за которые виновных осуждали через двадцать, тридцать лет, когда вскрывались какие-то новые факты. И это в тех случаях, когда даже не было очевидных подозреваемых. Но сейчас-то он у них есть, верно?
Я спросила ее, хочет ли она мести — и кто бы мог ее за это обвинить? Она потеребила кончик салфетки на подносе, но ответила, что дело не в мести.
— Дело в справедливости… Я хочу, чтобы он признался в том, что сделал, а если не признается, я хочу, чтобы они показали ему: они все знают, и
Кого эта решительная, но глубоко несчастная женщина могла бы обвинить в том, что спустя пять лет это дело так и не открыли заново?
