Но потом рассудок подсказал ему, что никто не обратит на эту женщину никакого внимания — не обращали раньше, не обратят и сейчас. Она может делать, что ей угодно — скулить, жаловаться, писать письма, собирать вокруг себя репортеров, даже пойти на чертово телевидение. Разницы не будет никакой. Они не собираются заново открывать дело. Зачем им напрягаться? Они и так взяли его.
Он говорил им, что не делал этого, сотни раз. Другие. Те двое, за которых он сидел. Да. Но он продолжал повторять им до хрипоты, что не признается насчет Кимберли Стилл. Ни за что. Для него-то какая разница? Он заперт здесь, он никуда не денется, пожизненно — значит пожизненно, и к этому они уже ничего не прибавят, и они не лучше, чем остальные, знают, сколько это «пожизненно» будет длиться. Он может «взорваться» хоть завтра, разве не так?
Он успокоился. Покой и умиротворение. Он почувствовал, как остатки ярости испаряются из него, устремляясь к морю.
А потом ему в голову пришла идея. Он знал, что может сделать.
Ричард Серрэйлер никогда не умел готовить и в принципе вести домашнее хозяйство, но он любил порядок и ценил вкусную еду. Ему не хватало домашних ужинов и компании за столом. Он скучал по Дельфин, хотя и презирал ее за то, что она сделала: она продолжала отношения со своим старым бойфрендом, пока жила с ним в его доме, а в итоге ограбила его.
Он впал в уныние. Не мог ни на чем надолго сосредоточиться. Совершал долгие одинокие тоскливые прогулки и пил слишком много вина по вечерам.
В тот день, когда он поймал себя на том, что наливает за обедом уже третий бокал совиньона, он понял, что ему нельзя больше оставаться в одиночестве.
Преодолеть путь через всю Францию до станции парома можно было за один день, но он решил ехать по более спокойным дорогам, а не нестись по платным шоссе. Он остановился на ночь в маленькой гостинице в Дордони, а потом еще раз в Нормандии. Он гулял по деревням, засиживался в кафе в лучах вечернего солнца, плотно ел и чувствовал облегчение от того, что принял решение вернуться. Единственное, о чем он беспокоился, — это где он остановится. Галлам Хауз был занят жильцами, и они оплатили еще пару месяцев проживания. Но на душе у него было легче, чем за последнее долгое время. Ему нравилась Франция, но здесь ему было не место, как и большинству экспатов; он каждый день наблюдал, как они сбиваются в отдельные группки в том или ином кафе. Разница между ними состояла в том, что он это понимал. Он никогда не планировал провести здесь остаток своих дней, но Дельфин определила его планы на будущее окончательно.
Он еще сидел за столом, когда в барах и кафе на маленькой площади начали зажигаться огни, наслаждаясь красным вином из небольшого графина и размышляя о том, как Кэт будет приятно удивлена, когда он появится на пороге ее загородного дома. Интересно, повидается ли он с Саймоном, от которого он не получал весточек уже несколько месяцев? Его сын разочаровал его. Даже последний из тройняшек, Иво, женился на австралийской медсестре. Они с тех пор не видели его, но он постоянно присылал письма и фотографии. Во многих смыслах он казался ему более близким членом семьи, чем Саймон.
Подошла официантка и начала прибираться на столах. Он предложил ей выпить, но она сказала, что заканчивает через пять минут и уже собирается домой. Она улыбнулась ему.
В кафе выключили музыку. Он поднялся, все тело слегка ныло после долгой поездки, так что он совершил небольшую прогулку по деревне, прежде чем пойти в свою гостиницу.
Тут было чисто, тихо и уютно, но он спал плохо, несколько раз просыпался, ему снились странные, мерцающие сны, а когда он проснулся, то почувствовал, что потеет и его знобит. Он принял душ и вышел в аптеку, чтобы купить парацетамола и леденцов для горла.
Когда он снова отправился в путь после трех чашек крепкого кофе и круассана, он почувствовал себя гораздо лучше и решил, что если у него начнется простуда, то он сможет купировать ее еще до приезда в Лаффертон.
Он сидел за столом, и небольшая очередь пришедших за книгами медленно продвигалась вперед. В общей сложности они вернули двенадцать книг, а потом начали сновать между полками, чтобы взять еще. Ли Рассон ставил печати, записывал имена и складывал книги в тележку, чтобы расставить обратно по полкам в конце дня.
Ему нравились книги. Ну, некоторые книги. И ему нравилось это помещение, потому что тут всегда была тишина и порядок, а еще из-за особой атмосферы: как будто на короткое время, и только здесь, мысли о злости и насилии, о мести и наркотиках, и выпивке, и отчаянии немного отступали. Конечно, было бы неправдой сказать, что здесь до тебя никто и ничто не может добраться, но иногда казалось именно так. Это была церковь для тех, кто не знал Бога.
