Дождавшись, пока схлынет нестерпимая ломота в крестце, зверь чуть повёл головой, позволил себе роскошь открыть глаза. Расщелины зрачков разошлись, дрогнули и вновь сузились, воспринимая всё и сразу по обе стороны головы и перед ней. Ничего примечательного. Белый снег и чёрные ветви. Чёрная подстилка и белый иней. И так дальше и дальше, насколько хватало взгляда, вплоть до вершины холма. Шахматная доска. Полотно автора, который будто бы забыл о существовании прочих цветов, и дракон с его медной чешуёй казался здесь чужим. Нечто инородное, неправильное и не имеющее права на существование. Скрип когтей, раздирающих лёд, ветер и разводы, растаявшие снежинки, медленно стекающие по исполосованным бокам. Сверкнув в воздухе, одна за другой три капли алыми разводами разошлись на снегу. Лапы и хвост давали чудовищу право на собственное мнение.
Взгляд. Чёрная гладь воды, по краям которой бахромой расстелился тонкий и пока ещё хрупкий, точно горный хрусталь, лёд. Тяжёлый шаг, с надрывом и перекатом массы тела на здоровую лапу. Пара алых капель бесценными рубинами блеснула на восхитительной глади, и уже спустя мгновение она разлетелась, уступая одетому в грубую чешую хвосту. Жар нестерпим. Сверкнув в воздухе, одинокая снежинка коснулась бока, и, мгновенно растаяв, стекла по ломаной линии меж наростов и костяных пластин. Дракон пил. Мышцы под горлом его сокращались, вливая обжигающе холодную жидкость в пустой желудок. Нежная кожа на крыльях чуть подрагивала, а располосованные бока вздымались, нагревая и выпуская воздух сквозь трепещущие ноздри. По воде поплыли жирные разводы. Он был чужим, и даже вода, как будто понимая это, не желала смешиваться с кровью.
Хрустнула ветка. Зверю требовалась вода, ещё очень много воды, однако инстинкт был сильнее. Плёнка второго века резко отдёрнулась, а вертикальные зрачки расширились. Движения медленные и плавные. Дракон ещё не видел, но уже чуял добычу. Три четверти мили. Олень, и притом ещё совсем молодой. Панты его имели всего один отросток, и бока лоснились дорогим серебром. Всего один отросток, но это ничуть не мешало ему, прямо как взрослому, пощипывать хрустящие побеги и заиндевелый мох. Знал бы он, как хрупка жизнь на тонких, изящных ножках. Забавный и живой. Он радовался, будто и не знал, что так нужен на этом берегу. Ну и правильно, что не знал.
Окружённая рядами крупных щитков, пасть дракона чуть приоткрылась, выпуская на волю сочащийся меж длинных, изогнутых зубов пар. Выдох чуть резче, и вот он уже чувствует, как горячая кровь, поднимаясь по горлу, оставляет отвратительный сладковатый привкус на мясистом языке. Извивающиеся алые ленты, текущие по будто сложенном из кирпичиков подбородку, устремлялись дальше, где с напоминающих бородку наростов срывались каплями.
Лапы напряглись, медленно передавая силу ближе к холке. По воде стелилась лёгкая дымка, но даже сквозь неё можно было различить, как подрагивают в игре белого и чёрного крупные уши. Хрустящие, не иначе. Дорогая, хорошая добыча. Чуткие и опасливые, сто фунтов нежного мяса и пахучего жира. Пустое.
«Не поймаю теперь меж стволов», – своим иным сознанием холодно и безжизненно отметило чудовище, и зрачки его, расширившись парой угольных зеркал, отразили коротенький хвостик, мелькнувший меж чёрных ветвей ракиты.
(Кузьма Прохожий. Проходя Авиньон).
Телу нужен был отдых, хоть минута, и дракону ничего не оставалось, кроме как признать это… и лечь. Прямо здесь. В заснеженной и промозглой низине, меж пары покатых и заросших лесом холмов. Он осторожно сложил крылья. Подтянул лапы и свернулся вокруг собственного огня, как котёнок, прячась от боли и холодного осознания поражения. Звезда, что даже теперь пульсировала в груди, согревала кровь. Пока что и её было достаточно. Пока что…
День или десять. Восъмица, а быть может, несколько, но что-то вернуло зверя к реальности.