Возьми лучше наши проклятые жизни:Мы все, как огурчики, на реях повиснем.Пират не боится ни рая, ни ада.Проклятых горчичников только — не надо!Утратим мы самоконтроль, может статься,Мы будем звать маму, кричать и метаться,Как в плазме горячей какой-нибудь атом, —Что не подобает кровавым пиратам.В конце я как-то вывернулся и закруглился довольно ловко:
И всех их тогда королева простила,Всем им была дарована милость.Их мило повесили на рассвете,Раскачивал трупы ласковый ветер.И океан, большущий и длинный,Трясло в ознобе, как от ангины.Но солнце вставало горячо и лучисто,Как некий всеобщий раскаленный горчичник!Были там и послания Володе Рубцову, которого я, вопреки его смешливому и общительному нраву, трактовал как утонченного мизантропа. «Весеннее посвящение» начиналось с упрека: А ты нахмурен, ты не рад, тебе к банальному возврат зимы страшнее во сто крат… А в «Прощальном посвящении» речь шла о носорожьих шкурах, которые я обещал (или грозился) присылать своему другу с реки Замбези. Чтобы, вдохнув их дикарский запах, он встрепенулся — и от вечного гула электричек, от «классического старья» стихов и книг ушел туда, где океанский ветер обдует его упрямый лоб и великая африканская ночь уставится в душу своими павлиньими глазами…
Будут выть шакалы в бездне синей,Будет ночь сплетать хвосты лиан.И уйдешь ты, смелый и красивый,В холод заоконный и в туман!Бросив чай и хлеба не намаслив,Ты уйдешь за этот скучный круг.Но тогда ты, верно, будешь счастлив —Я хочу, чтоб ты был счастлив, друг.Чтобы грозы над тобой не тихли,Чтобы шумела черная листва,Чтобы ты, уставясь в морду тигра,Размышлял о тайнах естества.Были там и воспоминания о пионерском лагере в лирических сумерках отрочества: Гаснул свет, как будто медленно убавляли реостатом, высыпали звезды мелкие общим весом в два карата. А вверху луна фасонила и была при лете этом ежемесячным пособием начинающим поэтам.
Удивительно, но подобные плоды рифмоплетства производили впечатление на некоторых, скажем так, не в меру нежных дев. Получал же я в тот год анонимные открытки, подписанные моими строчками, и даже одно письмо, нацарапанное карандашом на горчичниках! С известным преувеличением я мог бы повторить вслед за Александром Сергеевичем:
Глаза прелестные читалиМеня с улыбкою любви;Уста волшебные шепталиМне звуки сладкие мои…Впрочем, далее Пушкин утверждает, что все сие может ценить только юноша, «любезный баловень природы», а не зрелый, охлажденный поэт, который стыдится своих прежних кумиров:
К чему, несчастный, я стремился?Пред кем унизил гордый ум?Сегодня я думаю немного иначе. И свой негордый ум, и стихи, давние и нынешние, я искренне полагаю явлением низшего порядка по сравнению с теми чудесными глазами, которые некогда обратили на них свою «улыбку любви». Это были — поверьте мне! — лучшие девушки на свете. И любили они меня самой совершенной в мире любовью — так, как девочки любят малышей, только-только начинающих ходить, птенчиков и котят за то, что они такие трогательные и беспомощные. (Помню, Елена сказала мне однажды: «А ты знаешь, что у тебя походка детсадовца?»)
Вот в чем дело, а вовсе не в стихах. Я был для них таким неуклюжим котенком, а стихи были моим мяуканьем — видать, особенно пронзительным и жалостливым.
Другое дело, что и котенок может порой до крови исцарапать руку хозяйки — по глупости или от испуга. О том и речь…
<p>Над озером</p> 
