IНачинается песнь межевого камня.Начинати же песню сию от Кадма.На меже лежит камень, тяжел, как карма.На меже лежит камень, на неудобье,Между двух полей лежит, наподобьеПереводчика — или его надгробья.На меже лежит камень, симво́л союзаКаннибала и Робинзона Крузо.Слева рожь растет, справа кукуруза.На меже лежит камень, на нем — коряво —Буквы: влево поедешь, приедешь вправо.Не читая, промчалась опять орава.На меже лежит камень. Не веха и неБашня. Может, мираж в пустыне.Слева косточки белые, справа — дыни.Слева поле жатвы, а справа — битвы.Скачет князь Кончай чрез межу с ловитвы.На меже дрожит камень, твердя молитвы.Слева жарко, а справа — роса замерзла.На меже лежит камень. Уж в поле поздно.И луна над сараями сушит весла.Под лежачим камнем немного сыро.Уронила ворона кусочек сыра.Если все, кому дорого дело мира…IIПереводчик мирен. Уж так он скроен.Между двух полей, ни в одном не воин.Оттого-то и зад у него раздвоен.С виду он неподвижнее баобаба,В землю, как половецкая врос он баба.Но внутри он — камень с небес. Кааба.Между миром верхним и миром нижнимОн сидит не меже, непонятен ближним,Занимаясь делом своим булыжным.Улетай, ворона! Тут ничего нетДля тебя; как не каркай, он не уронитНи песчинки — и цели не проворонит.Утекай, вода! В дребадан столетийУтекай ты, пьянь, что достойна плети,От него не дождешься ты междометии.Ибо ты, как время, заходишь с тыла,В тот момент, когда жизнь валуну постыла,И копытом подкованным бьешь, кобыла.Ну и что — отколола ли ты полкрошки?Посмотри, что с копытом? не больно ножке?Ах, ведь ты и ударила понарошке!Ускакала кобыла, и ворон в полеУлетел. Начнем помаленьку, что ли?До свидания — всем, кто не знает роли.…Тихо в поле. В глазницах кремневых сухо.Зачинается песнь от Святого Духа.Это камень поет — приложите ухо.<p>Метафизика добра</p><p><emphasis>(О Валентине Берестове)</emphasis></p>1Валентин Берестов так объяснял эволюцию любовной лирики за последние двести лет. Сначала говорили: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты». Потом наоборот: «Я помню чудное мгновенье, перед тобой явился я!» А теперь поэту вообще никто не нужен, он пишет: «Я помню чудное мгновенье: перед Собой явился Я».
В этой притче — ключ к пониманию стихов самого Берестова. Всякий эгоцентризм был для него неприемлем, в том числе поэтический. Но в том-то и беда, что без известного эгоцентризма — без всяких безумных страстей, стыдных тайн, грехов — поэзии, по крайней мере романтической поэзии, не бывает. А он был слишком совестлив, слишком хорошо воспитан, чтобы предаваться крайностям, чтобы обнажаться-заголяться на людях.
Что же ему оставалось, как не классицизм с его отодвинутым «эго», как не путь древних греков с их общественной, учительской нотой, гармонией «я» и «мы», мудростью и лаконичностью? Недаром античный жанр эпиграммы так процвел в стихах Берестова.
«Пусть победит добро!» — сказал бандит.Дурак добавил: «Разум победит!»2Берестов говорил, ссылаясь на Паскаля (я не проверял цитаты): «Будем мыслить логично: в этом основа всякой нравственности». Завет, который я навсегда запомнил и чту — в меру слабых сил.
