Когда родился ИисусИ стал сосать он грудь, —Три мудреца в одном тазуПустились в дальний путь.И как от Марка и ЛукиВещает нам рассказ,Волнам и ветру вопрекиНе сгинул старый таз.Благополучно переплылМорские хляби онИ народившемуся былМладенцу поднесен.И, как легенда нам гласитНа голубом глазу,Был много раз Господь наш мытВ чудесном том тазу.И если Свет рассеял тьмуИ человеков спас, —Не оттого ли, что емуПомог тот самый таз?И кажется, что до сих порМы все на нем плывем:Аптекарь, Пекарь и БоберИ Дон Кихот с конем.Непотопляемый предмет,Предвечный пароход.Порой помнится — мочи нет,А он — плывет, плывет.<p>Лестницы и фонтаны</p>Рим — город холмов и, следовательно, лестниц. Лестница — символ преодоления, фонтан — легкости и неистощимости жизни.
О римских фонтанах я впервые услышал от Аркадия Штейнберга. Он сказал: «Всякий, кто хочет научиться переводить сонеты, должен знать наизусть „Римские сонеты“ Вячеслава Иванова». И прочел:
Через плечо слагая черепах,Горбатых пленниц, на́ мель плоской вазы,Где брызжутся на воле водолазы,Забыв, неповоротливые, страх, —Танцуют отроки на головахКурносых чудищ. Дивны их проказы:Под их пятой уроды пучеглазыИз круглой пасти прыщут водный прах.…Фонтан «Черепаха» я отыскал на маленькой затрапезной площади, в стороне ст обычных туристских троп. Я тщательно проверил Иванова, сравнил, так сказать, с оригиналом: в сонете все оказалось верно, только много лучше:
Их четверо резвятся на дельфинах.На бронзовых то голенях, то спинахЛоснится дня зелено-зыбкий смех.И в этой неге лени и приволийТвоих ловлю я праздничных утех,Твоих, Лоренцо, эхо меланхолий.Вот я и увидел римские фонтаны — почти через тридцать лет. Длинная жизнь. Помнится, в том году, когда я познакомился с А. Штейнбергом, Худлит заказал мне переводить «Падение Гипериона» Китса. Главное в этой поэме — лестница. Поэт во сне оказывается в каком-то колоссальном храме, видит впереди возвышение, на котором мерцает алтарное пламя, — и вдруг поражен голосом, грозящим ему немедленной гибелью, если он не сумеет взойти на священную высоту:
Во всей Вселенной нет руки, могущейПеревернуть песочные часыТвоей погибшей жизни, если этаСмолистая кора на алтареДотлеет прежде, чем сумеешь тыПодняться на бессмертные ступени.Поэт ошеломлен величием храма, высота кажется недостижимой… Уже угасает жертвенное пламя, когда последним усилием он преодолевает страх и неминуемую гибель. Кажется, сама судорога преодоления окаменела в этих строках:
…еще горелОгонь на алтаре, когда внезапноМеня сотряс — от головы до пят —Озноб, и словно жесткий лед сковалТе струи, что пульсируют у горла.Я закричал; и собственный мой крикОжег мне уши болью; я напрягВсе силы, чтобы вырваться из хваткиОцепенения, чтобы достичьСтупени нижней… 
