Белый снег облепил снаружи раму и подоконник. Покрытый городской пылью, он перестал быть бело-голубым, стал бело-серым… Или это эффект от подтаивания верхних и нижних слоев, в результате которого стал менее прозрачным и потерял «воздушность»? До весенней капели еще жить и жить, но на солнце, которое заглядывало в окно после обеда, снег оседал и оседал с каждым днем. Новый снег не выпадал, и было грустно, как если бы смотреть на человека на ускоренной кинопленке, который из года в год, старея, постепенно сморщивается, «высыхает», сгорбливается…
Следы птиц на снегу на подоконнике, оставленные их первыми после снегопада приземлениями, более не пополнялись. Да и куда теперь присядешь? — Поверхность снега стала коркой, скользкой и твердой. Да, если и сядешь сюда, то следов не остается. А окно всё равно не откроют, — они запечатаны до весны. Никто не насыплет крошек на подоконник, не выложит надкушенный кусок хлебной горбушки или обломки печений. Могут, конечно, попытаться подкормить зимующих пернатых через открытую пару раз в сутки для проветривания форточку, но крошки и кусочки всё равно не попадают на подоконник, — они улетают глубоко вниз, на заснеженную и не расчищенную дорожку вдоль дома. И проседают в мокрый снег, на который и приземлиться-то проблема… А ночью просто вмерзают и становятся вновь недосягаемыми.
Крошки хлеба и кусочки печений лучше искать со стороны дверей из сестринской или ординаторской, которые открываются во внутренний дворик больницы. Там могут вынести даже миску с кашей или вермишелью, — пока не набежали соседские коты, и не промерзло, можно вволю поклевать эти деликатесы. Не жалко даже, когда прилетает ворона и хватает крупные куски, — корма тогда много, всем хватит.
Вот коты, — гады, — съедают всё. Ничего не оставляют. Но птиц не ловят, — им тоже хватает корма от дежурной смены. Потому охотиться за верткими воробьями или серыми голубями им просто лень. Даже не дерутся между собой.
Ну, вот откуда я знаю про крошки хлеба и печенья на снегу? По собственному опыту? А что есть выход из ординаторской и сестринской на внутренний дворик? Откуда я знаю про котов? А про тарелку с кашей и вермишелью?
Обычно, дома я сметаю снег еще до того, как он подтаял на солнце и промерз ночью. Если не уследил, то стараюсь тогда очистить подоконник ото льда, чтобы птицы могли спокойно садиться у окна. Правда, когда стал так делать в гостях у мамы, то она стала ругаться, что птицы гадят на ее белый пластик, а я его царапаю. Плюнул, оставил как есть…
Грустно было наблюдать пустой подоконник, замерзшее снаружи стекло, яркий белый свет. Встать и подойти ближе не давал наручник, приковавший меня к железной спинке кровати.
Да и не сподручно разгуливать голым по отделению, где вперемешку лежат разнополые больные. Большая часть из них без сознания, или в таком состоянии, что все равно не ничего не понимают.
Трусы + очки + часы мне принесли в то же утро после обхода дежурной врачебной бригады, которые принимали смену, которым я сразу же и произнес свое пожелание в присутствии их доцента. Кажется, их всех, в том числе присутствующих на обходе в палате медицинских сестер и санитарок, тронула моя забота о них, — «чтобы не беспокоить персонал вопросами о времени». Во как! А кто-то спросил, зачем мне вообще это время нужно?
Обещал не ходить под себя и просить своевременно утку или судно, — разрешили удалить мочевой катетер из мочевого пузыря. О Небо! Какое же это облегчение! Страшно было даже спугнуть ту тишину, которая теперь была внизу живота… Иногда, правда, ныл пузырь.
— Легкий цистит от инородного тела, — пройдет, — сказал доцент на очередном обходе.
Боль в ранах в дневное время была терпимее, чем ночью. В наркотиках меня уже стали ограничивать. Но это уже не так страшно. Словом, терпимо.
Стражи менялись каждые 12 часов. Сдавали друг другу ключи от наручников, иногда передавали друг другу журналы и газеты… Они бы еще подушку передавали. Ни для кого было не секрет, что в ночное время они уходили в подсобное помещение и спали на запасной каталке, — даже не задумываясь над тем фактом, что на этой каталке из отделения вывозили в морг тела умерших пациентов.
Полицейские со мной почти и не разговаривали. Когда я попросил сначала одного из них освободить одну — правую — руку, чтобы воспользоваться уткой, он так и сделал. Ну не помогать же ему с моим «хозяйством», — как я попросил, — если не может одну руку отстегнуть. А потом не стал и приковывать. Так и передавали из смены в смену одну пару наручников на мне, а одну в кармане дежурного.
Ночью возвращалась боль. А слабость не покидала вообще. Оказалось, что «дырок» во мне доблестная охрана ресторана сделала всего-то три: «продырявили» грудную клетку касательно ребер справа (плюс трещина ребра), слепая «пробоина» в животе ниже селезенки слева, сквозная рана правого бедра. Это называется, что они в упор выпустили в меня две (!) обоймы. Вдвоем! Из двух стволов! Хорошо еще, что столовые ножи в ход не пустили! Себя бы ими точно поранили бы!
