— Ну, зачем же мелочиться?! — миллион двести тысяч в год, — чтобы в месяц была круглая сумма в сто тысяч, — это уже на руки, после выплаты налогов. А лучше на карту европейского банка. Это по каждому месту начисления: и в фирме друга, и в лаборатории мозга. Т. е. всего два миллиона четыреста тысяч долларов в год. Оплата вперед за год. Иск ресторану тоже на полтора миллиона долларов. Оплата жилья, — кстати, Вы забыли предложить мне жилье! А в Вами арендованном жилье, думаю, я буду и в большей безопасности, и всегда под надзором. Автомобиль и горючее Вы уже произнесли сами. И сами знаете, мне понадобится какая-то охрана. А также бытовая электроника, без лимитные доступы во все сети…
— А теперь, уважаемый, шутки в сторону, — перебила Лейла, закипая. — Я сегодня перевожу Вас к себе в отделение, объявляю Вас буйно помешанным…
— … и я перестаю рисовать столь интересные Вам пейзажи и окрестности Острова? И мне перестанут сниться всевозможные экзотические приключения? Разве что останутся эротические фантазии молодости? И под гипнозом я умею и стану сопротивляться. Так Вам интереснее будет со мной работать?
— Сука!
— Сама такая. Вы думаете, что я не предполагаю, сколько стоят туфли-лодочки на ногах у психиатра — подработчицы в простой бюджетной больнице? 200 или 300 тысяч «вечно зеленых» стоит только Ваша обувка? А вон тот кулон со встроенной видеокамерой за столь огромным бриллиантом сколько стоит? Ведь это совсем не стекло, не бижутерия! — Боюсь даже предположить, хотя могу навскидку прикинуть! Мне продолжить дальше подсчитывать список ценностей на Вас? Или начать предполагать причины Вашего интереса к нарисованному объекту, и потому ко мне?
— Не надо. Я дам Вам ответ завтра.
— Тогда до завтра. Только сделайте так, чтобы меня сегодня ночью очередная «белочка» не придушила в палате из любви к рисованию.
— Хорошо, я предупрежу…
— До свидания.
Выключил запись. Послушал. Просмотрел характеристики записи, — вроде всё хорошо записалось.
Потом я долго не мог успокоиться после этого разговора. На самом деле я не понимал, что за интерес и у кого возник к моей особе, но не воспользоваться такой возможность заработать денег я не мог. Точнее, мне ничего не оставалось делать, как только блефовать и блефовать, забыв страх и эфемерное понятие совесть.
До конца дня еще было слишком много времени, а надо было как-то привести в порядок разбушевавшиеся нервы и фантазии.
Простое сидение в палате я расценил просто бесперспективным, и вышел в коридор отделения.
В холле у окна стояла группа ребят и девушек 20–25 лет, — похоже, студентов или практикантов, — и этот молодняк яростно что-то обсуждал. Нет, не громко, — они не кричали, т. к. громкие разговоры в больнице под запретом, — но шипели, как коты, и эмоционально размахивали руками. В центре компании сидела на диване одетая в больничную одежду девушка, которая практически не участвовала в разговоре друзей, но смотрела на них заинтересованно. Она несколько раз глянула на экран смартфона в руке, и опять прислушалась к ребятам. На меня ни одного взгляда… А жаль.
Напротив, на потертом диванчике, сидела женщина преклонного возраста с журналом в руках, — и не столько читала журнал, сколько просто с улыбкой наблюдала за ребятами.
Ввязаться в спор молодняка? А зачем? Поухаживать за той миловидной девушкой в больничной одежде? Но если меня завтра переведут в другую больницу, сомнительно, что я смогу с ней дальше общаться. Но компания милая…
Я постоял у окна и пошел к выходу из отделения, спустился по лестнице на первый этаж и вышел под козырек на крыльцо приемного отделения. Около дверей, ведущих в приемное отделение, стояла машина «скорой помощи», водитель курил в кабине, приоткрыв водительскую дверцу. Дверца в салон машины приоткрыта, в салоне никого нет… Как-то грустно мне стало, и я опять ушел в палату и лег спать.
YА: —))))))))))))))))))))))))))))))
Ю.Ш.: — Привет! Куда мы пропали??????? Почему не пишешь целый месяц???
YА: — Ты тоже не писала… А на своей странице ты пишешь: Любовь — это нежное чувство, но не все его могут сберечь.
Я пишу: Все достали! Никого не хочу видеть и слышать!!!
Вот и все объяснение.
Я узница, и заточили меня без вины, без суда и следствия!
Я не могу ни с друзьями попеть, ни с подругами под луной походить.
Я не могу коснуться рукой молодого человека.
Я не могу встречать рассвет на Неве, над Днепром, над…
Словом, я пленница собственного отца, — даже после его смерти.
О чем писать? О том, как я не хочу ни летать, ни плавать, ничего делать? О том, как я только с мамой и дельфинами общаюсь, да любимую мартышку кормлю. Она жмется ко мне днями и ночами, словно чувствует мою грусть и отчаяние… А дельфины зовут с собой в море, визжат и махают носами, но мне грустно.
КЛЕТКА! ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА!
Эта клетка была предназначена для спасения целого народа, огромной семьи, неизвестной мне нации. Для того и застроен был этот архипелаг островов. В случае мировой войны, в случае катаклизма.
А оказался тюрьмой для двух женщин: матери и ее дочери.
О чем писать?
