Куртис не был храбрецом. Никогда. Вся его смелость ушла на то, чтобы напасть врасплох на кого-то, а когда его самого застигли врасплох, он и вовсе лишился остатков боевого духа.
– Нет, – полушепотом отозвался он, печально ссутулившись.
– Брось мне этот пакет, – приказал громила, и Куртис повиновался. – И кошель.
Из Куртиса как будто вытекла без остатка вся воля к сопротивлению. У него не осталось сил ни на какие трюки. Их с трудом хватало на то, чтобы держаться на ногах. Он бросил отобранный кошелек на стол, и громила, открыв его кончиками пальцев, заглянул внутрь.
Куртис слабо, безнадежно развел руками.
– У меня больше нечего взять.
– Я знаю, – ответил громила, поднимаясь со стула. – Я проверил. – Он обошел вокруг стола, и Куртис попятился с его пути, пока не уперся спиной в шкаф. В этом шкафу давно уже не было ничего, кроме паутины.
– Мой долг погашен? – слабым голоском осведомился он.
– А ты считаешь, что твой долг погашен?
Они застыли, глядя один на другого. Куртис сглотнул.
– И когда же мой долг будет погашен?
Верзила пожал плечами, прямо из которых, безо всякой шеи, торчала голова.
– Когда, по твоему мнению, твой долг будет погашен?
Куртис снова сглотнул и заметил, что его губы трясутся.
– Когда это скажет Старатель?
Верзила чуть заметно приподнял бровь, прорезанную безволосой серебристой полоской старого шрама.
– Интересно, у тебя есть хоть один вопрос… на который ты сам не знал бы ответа?
Куртис рухнул на колени, всплеснул руками перед грудью; лицо верзилы вдруг расплылось из-за слез, навернувшихся на глаза, которые жгло, будто в них сыпанули песком. Он совершенно не стыдился своего поступка. Старатель лишил его остатков гордости уже много подобных визитов тому назад.
– Оставьте мне что-нибудь, – прошептал он. – Хоть… хоть что-нибудь.
Пришелец приостановился и посмотрел на него своими глазами дохлой рыбы.
– Зачем?
Балагур забрал и меч, но больше ничего сколько-нибудь ценного действительно не имелось.
– Я зайду на следующей неделе, – предупредил он.
Эти слова не должны были означать собой угрозу – простое утверждение, причем совершенно очевидное, поскольку так и обговаривалось с самого начала, но Куртис дан Бройя медленно повесил голову и затрясся в рыданиях.
Балагур подумал было подойти и попробовать успокоить парня, но решил не делать этого. Его частенько понимали неправильно.
– Может быть, не следовало тебе деньги занимать. – И он удалился.
Его всегда изумляло то, что люди, занимая деньги, не стараются подсчитать свои возможности. Размер и срок займа, движение процентов и тому подобное совсем не трудно оценить хотя бы приблизительно. Но, судя по всему, они всегда были склонны к преувеличению своих доходов и потому охотно отравляли собственные мозги, рассматривая будущее только с лучшей стороны. Они ведь не такие, как все, и потому произойдет какая-нибудь счастливая случайность, и все наладится, и дела обернутся к лучшему. Балагур не имел никаких иллюзий. Он знал, что является всего лишь одним совершенно неприметным зубчиком в сложном механизме жизни. Для него факты были фактами, и ничем иным.
Он шел пешком, считая шаги, отделявшие его от заведения Старателя. Сто пять, сто четыре, сто три…
Удивительно, насколько маленьким оказывается город, когда измеришь его. Все эти люди и все их желания, и счета, и долги стиснуты на небольшом участке осушенного болота. По подсчетам Балагура, выходило, что болото вот-вот отберет обратно значительную часть своих былых владений. И он пытался понять, станет ли мир лучше после этого.
…семьдесят шесть, семьдесят пять, семьдесят четыре…
У Балагура появилась дополнительная тень. Возможно, карманник присматривался. Он как бы ненароком повернулся к лавке, мимо которой проходил, и зацепил эту тень краешком глаза. Девушка, собравшая темные волосы под кепку, в слишком большой для нее кофте. Да какая девушка, скорее девочка, ребенок. Балагур свернул, сделал несколько шагов по узкому проулку, развернулся, перегородив проход, и распахнул пальто, демонстрируя рукоятки четырех из шести своих вооружений. Его «тень» повернула за угол следом за ним, и он взглянул на нее. Просто взглянул. Сначала она застыла на месте, потом сглотнула, потом дернулась в одну сторону, в другую, попятилась и исчезла в толпе. Вот и вся история.
…тридцать один, тридцать, двадцать девять…
В Сипани, и особенно в его туманном и благоуханном Старом городе, было полным-полно воров. Они были назойливы, как летняя мошкара. А еще грабители, разбойники, налетчики, стопорщики, подрезальщики кошельков, головорезы, бандиты, убийцы, мордовороты, жулики, шулера, барыги, ростовщики, распутники, попрошайки, обманщики, сутенеры, содержатели ломбардов, прохиндеи-торговцы, не говоря уже о счетоводах и стряпчих. Стряпчие, по убеждению Балагура, были хуже всех. Иногда ему казалось, что в Сипани никто ничего не делал. Все были заняты исключительно тем, как бы урвать что-нибудь у других.
Но, с другой стороны, сам Балагур был ничем не лучше.
