Она нырнула в узкую щель в ржавой решетке, острые зубы металла оставили на ее руке вспыхнувший огнем порез, а она в кои-то веки порадовалась, что Старуха Зеленая никогда не кормила ее досыта. Пригибаясь, она протолкнулась подальше, в темноту, и упала наземь, стискивая добычу и пытаясь отдышаться. А тут и преследователи подоспели; один из северян с ходу вцепился в решетку пальцами с побелевшими от усилия костяшками, прутья понемногу гнулись, с них сыпалась ржавчина, а Киам смотрела и думала, что сделали бы с нею эти руки с грязными ногтями, попадись она в них.
Второй просунул в дыру бородатое лицо; в руке он держал весьма опасный на вид нож; не у каждого из обворованных такой клевый ножичек попадается. Выпучив глаза на воровку и растянув в злобном оскале покрытые струпьями губы, он прорычал:
– Брось мне пакет, и будем считать, что ничего не было. Брось сейчас же.
Киам лишь отмахнулась, а решетка скрипнула, подавшись еще немного.
– Считай себя покойницей, сикуха малолетняя! Мы тебя отыщем, можешь не сомневаться!
Она поплелась прочь через пыль и гниль и протиснулась в трещину осыпающейся стены.
– Мы еще вернемся, и тогда ты попомнишь! – гулко разнеслось у нее за спиной.
И такое возможно, вот только вор не может тратить много времени на тревоги о завтрашнем дне. И сегодня-то более чем погано. Она вывернула пальтецо и надела его шиворот-навыворот, выцветшей зеленой подкладкой наружу, сунула кепку в карман и распустила волосы на всю длину, а потом выскочила на галерею, проходившую вдоль Пятого канала, и, опустив голову, быстро зашагала своей дорогой.
Мимо проплыла прогулочная барка, там переговаривались, смеялись, звенели бокалами, прохаживались какие-то рослые праздные люди, казавшиеся сквозь туман странными, как привидения, и Киам невольно подумала о том, чем же они смогли заслужить такую жизнь и что нужно делать ей, чтобы заслужить такую же, но на этот вопрос у нее не было простого ответа. Когда розовые огни лодки ушли в туман, она услышала звук скрипки Хова. Немного постояла в тени, послушала, думая о том, как же красиво звучит музыка. Посмотрела на свою добычу. Непохоже на вещь, из-за которой может быть столько суеты. Даже не весит почти ничего. Но Старухе Зеленой взбрело в голову назначить награду за эту штуку, а с какой стати – ее не касалось. Она вытерла нос ребром ладони и пошла дальше, держась у самой стены, музыка звучала все громче, а потом она увидела спину Хова и пляшущий смычок, и проскользнула рядом с ним, и позволила свертку упасть в его оттопыренный карман.
Хов не почувствовал, как ему в карман что-то положили, но почувствовал три легких прикосновения к спине и почувствовал, двигая рукой, что его пальто сделалось тяжелее. Он не видел, кто подложил посылку, и не стал смотреть. Он лишь продолжил играть тот самый марш Союза, которым открывал каждое представление, когда блистал на сценах Адуи или хотя бы за сценой, разогревая толпу к предстоящему торжественному выходу Лестека. Так продолжалось до тех пор, пока не умерла его жена, и все пошло прахом. Эта лихая мелодия напомнила ему о безвозвратно ушедших временах, он почувствовал, что на воспаленные глаза наворачиваются слезы, и перешел на меланхолический менуэт, куда больше подходивший к его настроению, хотя вряд ли хоть кто-нибудь из окружавшего его люда мог уловить разницу. Сипани любил притворяться средоточием культуры, но большинство здесь составляли пьяницы, и мошенники, и тупые громилы, а также люди, сочетавшие в себе все эти свойства в различных пропорциях.
Как он докатился до жизни такой, а? Обычный рефрен. Он неторопливо двигался по улице, рассыпая ноты в сырой сумрак, будто в мыслях у него не было ничего, кроме как заработать своей музыкой несколько монеток. Напротив ларька с пирогами на него нахлынул запах дешевого мяса, в животе заурчало, и он, прекратив играть, протянул картуз к стоявшим в очереди. Доброхотов, желающих подать, не нашлось, в этом не было ничего удивительного, так что он направился дальше по улице к заведению Версцетти, где танцевали посреди зала и между столиками на улице; там он запилил осприйский вальс, скаля зубы посетителям, развалившимся за столами кто с трубкой, кто с бутылкой, крутящими между пальцами, затянутыми в перчатки, тонкие ножки бокалов и источающими презрение сквозь глазные прорези покрытых зеркальной глазурью масок. Джерви, как всегда, сидел у стены, а напротив в кресле расположилась женщина с высокой пышной прической.
– Немного музыки, красавица? – прохрипел Хов, наклонившись к ней и чуть не задев полой пальто колени Джерви.
Джерви незаметно выхватил что-то из кармана Хова, сморщил нос, всем своим видом выражая отвращение к вони, которую источал старый пьяница, и брезгливо бросил:
– Проваливай отсюда, и поскорее.
Хов побрел дальше и, слава Судьбе, унес с собой свою кошмарную музыку.
– Что там происходит? – Рисельда на мгновение приподняла маску, показав мягкое, округлое, в меру напудренное и исполненное должной скуки лицо.
