Сократ погладил девочку по реденьким волосам. Аглаоника улыбнулась и запрыгала с кувшином в руках.
— Мой кувшинчик! Кувшинчик мой!
— Вертишейка! Как ей не надоест вертеться! — заворчала старуха и, стараясь казаться как можно строже, прикрикнула: — Хватит крутиться! Сначала принеси завтрак мне и гостю.
Сократ хотел отказаться, но передумал.
— Скорее высохнет Океан и Гелиос взойдет в полночь, чем я забуду твое добро, Сократ! — говорила Гликера, направляясь в тенистую глубь дворика. — Ты поступил как благородный человек!
— Что я сделал для Леонта? — безрадостно откликнулся мудрец, шагая по следам Гликеры.
— О, не говори! Если бы все поступали, как ты, зло поселилось бы в пустыне.
Они подошли к столику и сели на стулья так, чтобы хорошо видеть друг друга.
— Скажи, почтенная Гликера, Леонт был похож на тебя?
— О! — Старуха довольно улыбнулась. — Мы были похожи, как две волны в шумнокипящем море.
Сократ глядел на открытое, немного скуластое лицо Гликеры, и ему виделся человек, горестный прах которого покоился на дне Баратрона, а Гликера, щуря слабые, с красноватыми окружьями глаза, с удивлением рассматривала афинского мудреца, восставшего из погребального пепла. Легкой тенью скользнула Аглаоника, поставила на стол плетеную кошницу с едой, убежала за вином. Они совершили возлияние Доброму Гению — светлое хиосское смочило пыль, сбило ее в пористые комочки.
— За твое здоровье, Сократ! — Гликера подняла чашу.
— За тебя, добрая женщина! — И мудрец сделал небольшой глоток.
Они ели хлеб, смоченный в вине, и разговаривали о последней войне со Спартой, городских распрях, очередной жатве, которая должна была начаться, как обычно, — с появлением на горизонте Плеяд. А рядом бегала голенастая девочка с дареным кувшином, забыв про любимую восковую куклу.
Звенящее, как праздничные тимпаны, солнце подымалось все выше и выше…
Он вернулся домой почти в полдень. Ксантиппа, спрятавшись от солнца под навесом, отмывала овечью шерсть.
— Милостивые боги! Он явился! — Ксантиппа воздела лиловые от грязи руки. — Где тебя носили проклятые вороны? О, да ты, я вижу, поймал кувшин! Что же ты не послал Лампрокла? Этот лоботряс все равно гоняет бабки! И ты пришел пустой? — Она досадливо качнула корыто. — Афина-Работница! Этот разумник был у колодца и не догадался набрать воды!
— Пощади! — с улыбкой взмолился мудрец. — Твои слова как бич, не знающий пощады. Сократу и так грозят мечом и веревкой.
— Ты ел что-нибудь?
— Я сыт, дорогая Ксантиппа!
— Ради наших сыновей, сходи сегодня к старой Хрисиде. Я уже договорилась с ней… Ты ведь знаешь эту женщину? Она всю жизнь плетет погребальные венки.
— А не рано ли мне запасаться венками? — притворно удивился Сократ.
— Оставь шутки! — Ксантиппа в сердцах шлепнула по мутной воде. — Ты не на весеннем карнавале! Я просила Хрисиду дать мне взаймы хотя бы одну мину — она обещала.
— Друзья готовы выложить для меня хоть тридцать мин, — спокойно сообщил Сократ. — И, клянусь собакой, они не потребуют возврата.
— Тридцать мин! — Ксантиппа покачала головой и недоверчиво поглядела на мужа. — Что же ты ответил своим друзьям?
— Я им сказал: «Хвалю!».
— Ты отказался? — воскликнула Ксантиппа.
— Мой «Демонион» остерег меня…
Ксантиппа, что-то бормоча, таскала за космы мокрую шерсть. Потом спросила:
— Что же ты собираешься делать?
— Полежать в прохладе. Такая жара!
— Афродица-Терпеливица! — воскликнула женщина, выпрямляясь и убирая с лица темную завесь волос. — Научи этого человека понимать обыкновеннейшие слова!
— Ты выпачкала лоб, — сказал мудрец и медленно пошел к дому.
Кипели в корыте и рвались ненавистные космы.
