Клер быстро продвигалась вперед. Собственное тело как будто оставило ее в покое — наступило то самое «молчание органов», о котором говорил Дитрих, — и в доме царила тишина. Свои вечера она делила между Ишидой, которого в последнее время навещала реже, поскольку он часто отсутствовал, и фильмами Жан-Люка Годара, которые знала едва ли не наизусть. Больше всего она любила «Презрение». В нарочитой медлительности Бардо, во всепроникающей музыке, в жаркой белизне ей чудилась неотвязность сродни головокружению. Клер поддавалась этой колдовской силе, вечная юность актеров и пронзительное отчаяние образов никогда не надоедали ей и не могли надоесть. Ее глубоко трогала мысль о том, что «каждый человек постоянно ждет чего-то от другого человека, и это — самое главное, а все остальное не имеет значения». Как-то она дала кассету с фильмом Луизе, и та вскоре вернула ее, небрежно поблагодарив, как будто речь шла об обычном кино, которое смотрят после ужина, перед тем как пойти спать. Именно так.
Что-то в последнее время ее отношения с соседкой заметно ухудшились. Однажды утром ее раздражение достигло предела, за которым у нее обычно следовало сожжение всех мостов. Она завтракала возле открытого окна, когда услышала голос Луизы, говорившей сладко и заманчиво:
— Ну, куда ты хочешь пойти — в Ботанический сад или в Люксембургский?
Клер ожидала, что сейчас раздастся ответная реплика Люси, но девочка молчала, и тогда Луиза заговорила снова:
— Послушай, ну ты все-таки реши как-нибудь, куда ты хочешь. Может, в кино пойдем?
Никакого ответа. В голосе Луизы мед сменился уксусом:
— Ну все! Погода хорошая, так что идем в Люксембургский сад!
Звякнула посуда, и снова воцарилась тишина.
Ее внезапно прервал взволнованный, по-мультяшному детский голосок Люси:
— Разве папа тебе не сказал, что Матильда пригласила меня на день рождения?
— Какая еще Матильда? — раздраженно бросила Луиза.
Клер представила себе, как ее слегка затрясло — она знала за соседкой эту слабость.
— Девочка из моей группы. Если я не приду, она не будет со мной дружить. И еще надо купить подарок.
— Ничего себе! Слушай, я понятия не имела ни о каком дне рождения. Это ломает все мои планы. Так что — нет, ничего не получится.
Клер тихо ужаснулась. Она любила Люси со всей силой сочувствия к изломанному собственными родителями детству.
Люси Блюар больше всего напоминала старинную куклу. Английская бледность лица, крошечный ротик, ручки и ножки в пухлых перевязочках и навеки застывшее выражение печального удивления. В точности как кукла, она оставалась сидеть там, куда ее посадят: на стуле, на сиденье машины или в манеже, молчаливая и покорная, поглощая своими огромными глазами картины и образы, которым впоследствии предстоит определить рельеф ее будущей взрослой жизни — изрезанный или гладкий и плоский.
Клер иногда оставалась сидеть с девочкой, если родителям не удавалось договориться с приходящей няней. Они валялись на кровати Люси, от простыней которой исходил пьяняще сладкий аромат, и болтали. Они разговаривали как два уважающих друг друга человека, привыкших ждать, пока второй договорит, и лишь потом открывать рот самому. Делясь подробностями своей жизни, Люси никогда не упоминала родителей. Клер оставалась ее кумиром и примером для подражания — потому что она была свободна, потому что рассказывала ей всякие смешные истории про жильцов их дома, потому что приплясывала, готовя ей на кухне ужин, потому что украдкой отодвигала оконную штору, чтобы подсмотреть, что там делает мадам Шевалье, которую она из-за выступающих вперед зубов называла мадам Лошадь. Потом ее подруга уходила к себе домой, но она все равно оставалась неподалеку, и Люси от этого делалось гораздо спокойнее на душе.
Клер услышала что-то вроде всхлипа, впрочем, она не была уверена, что это всхлип. Надо закрыть окно, сказала она себе. «Что мы можем против матерей?» — спросила она свое отражение в зеркале ванной комнаты. И работала весь день не поднимая головы, лишь бы забыть этот кошмар.
От долгой неподвижности у Клер затекло все тело, и она пошла налить себе ванну. Нырнув в горячее море радужной пены, она погрузилась в чтение — лучший способ обмануть скуку, подстерегавшую ее как зловредная ангина.
«Наши предки считали женщину, по примеру лаковых шкатулок, украшенных позолотой или перламутром, существом, неотделимым от сумрака, и, как могли, силились Целиком погрузить ее в тень; отсюда эти длинные рукава, эти бесконечные шлейфы, полностью закрывающие руки и ноги таким образом, чтобы единственная остающаяся на виду часть тела — голова и шея — приобретала захватывающую выразительность».
