Каждое утро, приняв рискованно горячий душ, она включала стиральную машину и складывала в плетеный короб чистое белье, накануне вывешенное для просушки на металлический карниз над ванной. Затем садилась за письменный стол, заваленный словарями и справочниками. К помощи компьютера она прибегала неохотно, только в случае крайней необходимости. Книги казались ей более надежными. Утро за работой пролетало быстро. Книга Дитриха оказалась хорошо и убедительно написанной. Авторские рисунки изображали мужчин и женщин в различных позах, которые немедленно хотелось принять самому, такими они казались простыми. Впрочем, Клер узнала некоторые из них — Дитрих учил ее, и она помнила, что это было больно.
В час дня она прерывалась на обед, во время которого смотрела по телевизору новости. Как и все прочие, она считала себя обязанной присутствовать при этой ежедневной «литании» ужасов, всегда примерно одинаковых, происходящих то тут, то там, в каких-то неведомых городах, которые редакция предусмотрительно отмечала на карте, прежде чем пустить репортаж специального корреспондента. Клер отказывалась нести какую-либо ответственность за бедствия, охватившие мир якобы по той причине, что у нее из крана всегда свободно течет вода. Вместе с тем она не захотела бы объяснить, почему с некоторых пор перестала ходить по одной из улиц своего квартала. На протяжении долгих месяцев там стоял высокий сутулый старик, игравший Душераздирающую музыку, — он извлекал ее смычком из пилы. Больше всего он напоминал провинциального пенсионера, бывшего учителя младших классов или бухгалтера, после смерти жены оставшегося в одиночестве. Его вид выворачивал ей душу наизнанку. Пробежавшись по магазинам, она останавливалась возле него и опускала в валявшуюся на земле кепку деньги, перед тем убедившись, что до нее это уже сделали и другие. Затем быстро отворачивала голову, боясь встретиться взглядом с этим человеком, который наверняка приходился кому-то дедушкой. Жалость к нему так изъела ее сердце, что одним печальным утром она постановила больше никогда не ходить этой улицей квартала Марэ. Чужое горе давило на нее такой тяжестью, что ей стало казаться: она обречена закрывать на него глаза, иначе ей не выжить в этом мире. На самом деле нельзя сказать, чтобы осознание своей исключительной хрупкости — довольно-таки удобной — полностью решало проблему. Она отводила глаза, проходя мимо бездомных, бесформенными кучами устроившихся в метро на ночевку под грязными тряпками, но иногда наступали дни, когда она чувствовала их отчаяние как свое. Братья-человеки…
Она дожевывала последний кусок стейка, когда в дверь позвонили. Она вскочила, сейчас же выключила телевизор, пулей слетала на кухню — отнести поднос — и попутно посмотрелась в зеркало, проверить, не застряло ли в зубах чего-нибудь неположенного.
— Кто там? — спросила Клер. — И, не дожидаясь ответа, открыла дверь.
Это оказался старик Лебовиц, единственный ее сосед по лестничной клетке. Она посторонилась, пропуская его в квартиру, и указала ему на кресло. На диван она его больше не приглашала, поскольку знала, что у него болят колени и сидеть на мягком ему неудобно. Месье Лебовиц был крошечный человечек с пышной седой шевелюрой. Сморщенная матовая кожа покрывала его скелет, как будто приклеенная, на длинных ухоженных руках отдавая голубизной. Зимой и летом он неизменно ходил в темном костюме с застегнутой на все пуговицы сорочкой, не всегда безупречно чистой. Несмотря на это, выглядел он так, что эта «паршивка из булочной» на бульваре ни за что не посмела бы назвать его «дедулей», как она имела обыкновение обращаться ко всем местным пенсионерам. Клер каждое утро проверяла, что он благополучно спустился вниз забрать почту, а по вечерам не забывала убедиться, что в его окнах загорелся свет. Он практически никогда не шумел. Только изредка, во время еврейских праздников, он тихонько напевал, и тогда Клер прижималась ухом к двери и слушала эти песни иных времен и стран. Его жена умерла молодой, в семидесятые, а единственная дочь жила в Израиле. Она приезжала его навестить дважды в год, всякий раз шокируя Клер своей грубостью, особенно дикой в сравнении с фарфоровой хрупкостью этого маленького человечка. То ли она не желала признавать, что ее отец постарел, то ли мстила за неправильное, по ее мнению, воспитание и свою скучную и невеселую юность, прошедшую в темной квартире на третьем этаже, с окнами во двор.
Клер предложила старику кофе, от которого он вежливо отказался. В последнее время он что-то начал задыхаться. Она на минутку заскочила к себе в кабинет и вышла оттуда с книгой в руках, которую тут же вручила месье Лебовицу.
— Вот, смотрите! — торжествующе воскликнула она. — Я ее нашла!
Это был старый атлас, изданный в 1920-е годы. Месье Лебовиц долго и безуспешно его искал. Клер потратила несколько минут, чтобы напасть на него в Интернете. Возможно, старик и не подозревал о существовании подобного инструмента.
