Клер рассматривала себя в зеркале ванной комнаты. Водилась за ней такая привычка — замереть в неподвижности и подолгу разглядывать себя. И как при бесконечном повторении одного и того же слова перестаешь понимать его смысл, постепенно ее собственное лицо теряло идентичность и становилось для нее неузнаваемым. Тогда она принималась его изучать. В какие-то дни оно ей нравилось, в другие — нет. Сегодня она смотрела на себя глазами Росетти. Конечно, она бы предпочла быть увиденной Ишидой — тогда ре черты выглядели бы мягче, а взгляд — не таким безумным. У нее за спиной висела влажная одежда, на фоне пожелтевшего кафеля казавшаяся закаменевшей. Клер заплакала. Она долго плакала перед своим отражением, послушно воспроизводившим красные пятна на щеках, затуманенный взгляд и рвущуюся из него боль. Ей было плохо. Ей не хватало Ишиды. Слезы, как всегда у нее, кончились внезапно. Приступ тоски пронесся, бурный и короткий, как летняя гроза. Она вытерла лицо, посмотрела на себя в последний раз, натянула пижаму и отправилась спать. От минувшей минуты не осталось ничего. Так уж она была устроена.
Вытянувшись в темноте, она размышляла. Что-то с этим типом было не так. Ей чудилась в нем какая-то угроза, и в голове возникали все новые и новые вопросы. Почему Ишида хотел, чтобы она уехала из дома? Чего она должна бояться? Или кого? Росетти? Почему он оставил такое короткое письмо? Из страха, что его прочтет еще кто-нибудь? Если он опасался Росетти, это могло означать: 1) что Росетти и Ишида знакомы; 2) что у них есть причины не афишировать свое знакомство; 3) что Ишида подозревал, что Росетти может войти к ней в квартиру без приглашения и обнаружить письмо; 4) что тип, свободно проникающий в квартиру соседа, с таким же успехом может проникнуть и в твою собственную… При этой мысли Клер инстинктивно натянула одеяло до подбородка. Обычно она не то чтобы засыпала, а скорее проваливалась в сон, словно в глубокую яму. Так случилось и на этот раз. Она ухнула во временное небытие, увлекая за собой обоих мужчин.
Проснулась Клер так же резко, как заснула. Прокручивая в памяти свои вчерашние вопросы, она сказала себе, что ей это все не нравится. Если воскресными вечерами она иногда и испытывала склонность поиграть, то за ночь ее настрой часто менялся очень круто. Она убрала постель и оделась — чуть тщательнее, чем обычно. Слегка подкрасилась, прыснула на себя духами. Открыла окна, чтобы проветрить помещение. У Ишиды — по-прежнему никаких признаков жизни, что печально. Над головой тоже — ни звука. Решив не тратить время на завтрак, она схватила яблоко, взяла портфель и вышла. В подъезде она столкнулась с мадам Куртуа и консьержкой — те торговались по поводу оплаты за глажку белья.
Мадам Куртуа была элегантная воздушная старушка — «бывшая красотка», как называла ее Луиза, возможно уже узнававшая в соседке из дома напротив будущую себя. Казалось, что с годами из нее постепенно улетучивалась жизненная субстанция, заставляя Клер думать, что люди начинают исчезать задолго до того, как умирают. Некоторое время назад она сделала попытку подружить с мадам Куртуа месье Лебовица, но ее план полностью провалился. Она быстро поняла, что старость — недостаточный повод, чтобы сблизить людей, и этим двум старикам было совершенно нечего сказать друг другу. Он принимал ее за ветреницу, она его — за выжившего из ума маразматика. Будь им и по двадцать лет, они все равно разбежались бы в разные стороны.
Мадам Куртуа выглядела недовольной. Отныне ее жизнь протекала расцвеченная таинственными случайностями, и в ней прошлое, настоящее и будущее слились воедино.
— Здравствуйте, мадам Куртуа! — крикнула Клер туговатой на ухо соседке.
— Вы не знаете, куда уехал месье Ишида? — с места в карьер вскинулась соседка, не утруждая себя ответным приветствием. — Вчера я столкнулась с ним на лестнице. Он тащил чемодан. И прошмыгнул мимо меня, как будто мы незнакомы. Я даже испугалась. До сих пор дрожь бьет…
Когда миновал период стойкого недоверия, сопровождавшегося отчетливым ворчанием при случайных встречах на лестнице, старушка прониклась к соседу-азиату восторженным почитанием на грани культа. Клер с Ишидой частенько смеялись над этим необъяснимым переворотом. «Седина в отсутствующую бороду» — так комментировала его Клер.
Ее позабавил расстроенный вид пожилой соседки.
— Я не знаю, где он, — коротко ответила Клер. Потом приблизилась к мадам Куртуа и тихонько сунула руку ей за шиворот. — У вас ярлычок от блузки выскочил, — шепнула она ей на ухо, и та вздрогнула, как будто ей сообщили, что она вышла на люди нагишом.
